Глаза полковника были цвета плавящегося над огнем опия – и в накатившем опиумном дурмане почтеннейший Гуань Фу потерял себя. Он силился вспомнить, как зовут его атамана, но так и не вспомнил, что атаманом Братства Камышовых Котов был он сам. И больше он не знал, какое звание носит этот человек с кипящими от гнева глазами, считающий вслух от трех до нуля, – а только понимал, что это его хозяин.
Когда хозяин произнес «ноль», почтенный Гуань Фу поклонился, и присягнул хозяину на верность, и отказался от золота, и обещал, что он сам и Братство Камышовых Котов будут служить хозяину до последнего вздоха.
– Теперь пристрели эту отвратительную мартышку, – сказал хозяин.
Как будто поняв, о чем речь, обезьянка коротко вскрикнула, схватилась за голову и прильнула к Гуань Фу, ища у него защиты. Тот взял ее за шкирку, молча оторвал от себя и приставил дуло пистолета к ее виску. Она зажмурилась – и почтенный Гуань Фу выстрелил. Хозяин прав: обезьянка действительно была отвратительной.
– А это кто, хозяин? – майор Кожекин, еще вчера возглавлявший отряд гвардейцев, направленных в Лисьи Броды для подкрепления, теперь же возглавивший персональную армию полковника Аристова, пустыми глазами уставился на Камышовых Котов, примкнувших к колонне.
– Китайские бандиты, навроде хунхузов, – любезно пояснил Аристов, усаживаясь рядом с Кожекиным в его «виллис».
– Бандиты?.. – в мутном взгляде майора полыхнул короткий проблеск сознания. – Это разве было в приказе штаба?
– Так это новый приказ! – полковник повернулся к сидевшему сзади Пике. – Дай-ка нам сегодняшнюю бумагу.
– Вот, начальник.
Пика порылся в сумке рукой в кольчужной перчатке и протянул начальнику чистый белый листок.
Аристов взял его и, давясь улыбкой, сделал вид, что читает:
– «Пункт первый. Приказано принять в отряд Советской гвардии бандитское Братство Камышовых Котов в полном составе. Пункт второй. После этого направиться в населенный пункт Лисьи Броды…». Вот, видите? Ознакомьтесь сами, товарищ Кожекин, – полковник протянул ему лист.
Кожекин уставился в пустой белый лист, шевеля губами:
– Так точно, вижу, товарищ полковник.
Аристов забрал у него бумагу, чиркнул спичкой и подпалил с краю.
– А это… зачем? – спросил майор Кожекин потерянно.
– Так там же приписка еще была, в приказе. В самом низу. «После прочтения – сжечь».
Полковник Аристов свесил руку с горящим листком за борт «виллиса» и разжал пальцы. Оранжевое пламя, извиваясь, проползло по обочине и издохло, охряной бледной кляксой вознеслось в рассветное небо.
Он добрался до города на рассвете. Проходя мимо дома Аглаи, на всякий случай, без особой надежды, решил постучать – вдруг откроет. В последние дни Аглая доктора к себе не пускала, в лазарете не появлялась и вообще вела себя так, будто он ей враг, так что он из гордости оставил попытки ее навестить: он, в конце концов, не мальчик на побегушках, человек пожилой, и всегда к ней относился как к дочери, с вниманием и по-доброму, а что сделалась она спесивой и неблагодарной, так это яблочко, как говорится, от яблони – таков был и генерал… Но сейчас, промозглым этим осенним утром, после тех унижений, что постигли его ночью на корабле барона фон Юнгера, Иржи Новаку сделалось так тоскливо, что мучительно захотелось с кем-то живым перемолвиться словом; все же с Глашей были они не чужие…
Он помялся немного на пороге и постучал – дверь неожиданно подалась. Доктор Новак нахмурился: не просто открыта, а похоже, что выломана. Торопливо прошаркал в гостиную: Аглая стояла у мольберта в разорванном платье, и кожа у нее на спине и шее была в кровь исцарапана.
– Аглаюшка!..
Она обернулась к нему: блестящее, в испарине все, лицо. Чернющие круги вокруг глаз. Зрачки с булавочную головку. В руке она держала тонкую кисть, сочившуюся на дощатый пол черной тушью. А на холсте позади нее черной и алой тушью, искусными штрихами, мазками была выполнена картина: горит очаг, на кан наброшены звериные шкуры, на этих шкурах молодой китаец с искаженным лицом душит красавицу-китаянку; оба обнажены. У китаянки между грудей – черная жемчужина на цепочке. Она умирает: рот кривится, глаза закатились.
– Глашенька, что стряслось?!
Она закатила глаза – как китаянка на ее жуткой картине. Он вдруг заметил, что то, что он принял сначала за узор на звериных шкурах, на самом деле – столбцы змеящихся иероглифов. Он разобрал начало: «Рассказывают, что лазутчица императора…».
– Ты разве умеешь писать по-китайски, Глаша?..
Она улыбнулась и, уставившись на него пустыми белками, сказала:
– Меня зовут Сифэн, лекарь. Хочешь знать, как я умерла? Рассказывают…
