– Мастер Чжао – человек с тысячей лиц и тысячей ж-жизней. – Нищий снова икнул. – Он может быть кем захочет. Даже ничтожным вроде меня. Ты никогда не найдешь его, – китаец погрозил пальцем; ворон примерился клюнуть, но не успел. – Сам император Цинь Шихуан не смог этого сделать. Он искал Мастера по всей Поднебесной, а также за морем. Он казнил мудрецов и сжигал их книги, чтобы Чжао-сянь отдал ему секрет вечной жизни. Ему и его терракотовым воинам. Ничего у него не вышло…
Ворон уселся на самом краю стола, повернул голову вбок и принялся с большим интересом рассматривать глаза старика. Тот подался назад.
– …Ни у кого ничего не вышло – за две тысячи лет! Они все умерли, когда им положено. И ты умрешь, – он ткнул пальцем в направлении Юнгера.
Ворон каркнул и клюнул нищего в палец. Из-под ногтя выкатилась бусинка крови и капнула в вино, оставшееся на дне фарфорового стаканчика. Старик поморщился и залпом допил вино вместе с кровью. Требовательно протянул Ламе пустой стаканчик.
Лама вопросительно взглянул на хозяина.
– Почтенный Лю, мне жаль, что я зря потратил твое драгоценное время.
Юнгер едва заметно кивнул Ламе. Тот поставил кувшин с вином на столик, вынул из-за пояса малокалиберный пистолет, другой рукой выдернул из-под локтя старика шелковую подушку – и тут же выстрелил через нее старику в висок. Лиза вскрикнула. Ворон взмыл со стола. Несколько секунд старик продолжал сидеть, протягивая, словно для подаяния, пустой винный стаканчик. Потом разжал пальцы и безмолвно свалился на бок. Бубенчики громко звякнули и затихли. Белый пух, разлетевшийся из подушки, тихо падал в расползающуюся вокруг головы багровую лужу на пестрой циновке. Фарфоровый стаканчик подкатился к Лизиным мокрым, босым ногам.
Удовлетворенно каркнув, ворон опустился на лицо нищего и потрогал клювом его неподвижные, будто нарисованные, глаза. Глаза людей невероятно его привлекали. Они были даже интересней, чем пальцы.
– Зато теперь, почтенный, мы точно знаем, что бессмертный мастер Чжао – не ты, – барон помассировал обезображенное шрамом колено и, крякнув, поднялся с подушек на ноги.
– Пьяный ишак, – Лама пнул ногой нищего. – Какой из него Учитель.
– Имей уважение к смерти, убийца.
– Слушаюсь, господин.
– И прибери тут.
– Конечно, – Лама принялся бесстрастно заворачивать труп старика в циновку.
– Я говорил тебе, Лама, что у тебя в лице чего-то будто бы не хватает? – спросил барон.
– Да, господин. Вы тогда пришли к выводу, что дело в скупой азиатской мимике. Что европеец не может прочесть полноценно лицо китайца.
– Но его лицо я читал без малейшего затруднения, – барон кивнул на уже замотанного в окровавленную циновку китайского старика. – Значит, дело не в этом. У тебя, мне кажется, что-то не то с глазами… Может быть, ты знаешь, – Юнгер, наконец, повернулся к Лизе. – Чего не хватает в глазах моего слуги?
– Я не вижу в них ци, – тихо сказала Лиза. Заметив на лице Юнгера непонимание, попыталась объяснить: – В них нет дыхания жизни, духа, души.
– Ци, – задумчиво повторил Юнгер. – Мне нравится слово. А в моих глазах есть ци?
Она взглянула в его холодные, светло-голубые глаза.
– Пока да. Но скоро не станет – если продолжишь лишать жизни невинных.
– Ты меня осуждаешь? Ты?! – он презрительно скривил рот.
– Я просто ответила на вопрос.
– Ладно, хватит с меня китайской мудрости на сегодня. Какая у тебя информация?
– Я знаю, где место, которое ты ищешь, барон.
Бледно-желтая луна с отколотым краем сочится в болото болезненным, гнойным светом. Клочья тумана, набрякшие над трясиной, пропитываются гноем луны, как ватные тампоны в нехороших, дурно пахнущих ранах.
Черное дерево на далеком холме – как иероглиф, значение которого я должен знать, но не знаю.
Я сижу на Ромашке по грудь в трясине. Лошадь нащупала копытами относительно твердое место и старается стоять смирно, но все равно мы с ней погружаемся, мало-помалу. Полчаса назад темная жижа едва покрывала седло, теперь из болота торчит только запрокинутая Ромашкина голова.
Она дышит тяжело и неровно, седые ресницы и ноздри трепещут, на шее испарина. Время от времени она вздрагивает всем телом – будто через нее проходит электрический разряд боли. Ее мучает рана. Стрелы, вонзившейся в бок Ромашке, когда она задела копытом нить от арбалетной ловушки, уже не видно под темной жижей, но она по-прежнему там. Я пробовал ее вынуть, но Ромашка так билась, что я оставил попытки.
– Эй, Циркач, – громко шепчет Флинт из тумана. – Тут с тобой еще один жмур побалакать хочет.
Я молчу. С того момента, как я выкарабкался из трясины на спину Ромашки, мертвый вор одного за другим приводит ко мне мертвецов. Тех, кого я убил.
Приходил вертухай из лагеря – на месте головы у него был большой серый камень, на камне нарисованы глаза и кривая улыбка. Он просил меня убрать камень. Повторял:
– Тяжелый, тяжелый, тяжелый…
