Снова загудел шмель – как бы натянулось струной давнее обещание.
– Что ж… – Ирбен упруго поднялся. – Коли на то пошло…
Он сделал шаг к оставленной Гальяшем в траве рябиновой дудочке, заботливо поднял ее, шепнул ей что-то ласковое, погладил. С полупоклоном подал Гальяшу.
– Подхватывай, – попросил. – Эту песню ты, думаю, знаешь.
Блеснула змеиная пряжка, блеснули медью волосы. Ирбен, сосредоточенный и очень спокойный, привычно вытащил из-за пояса дудочку – такую же, как у Гальяша, самую обычную рябиновую дудочку. Посмотрел поверх нее, окинув друга взглядом зеленых глаз, улыбнулся – едва заметно. И заиграл, развертывая музыку – точно полотно с вышивкой.
О ли́се, что повадился на хуторской птичник раз в неделю, не меньше, о мальчике, который выдумывал глупости, лишь бы на него обратили внимание. О странной встрече в темном овраге и о медном колечке – лисином перстеньке. И про обещание вернуться, остаться – хотя бы в песне.
Пальцы Гальяша мягко касались дерева, и его дудочка пела тоже, сплетая свой голос с пением дудочки Ирбена.
Песня и правда была знакомая. Гальяш слышал ее на лесных ночевках, в придорожных трактирах, на шумных базарах и в за́мковых залах. Всюду. Всегда.
Через все дороги, через все годы он нес эту песню с собой, а она нежилась, вызревала, как зерно, внутри.
И теперь – наконец – прозвучала.
Пели две дудочки. Покорные звуки, будто стежки́, складывались в одну большую вышивку. Вспыхивал огненно-рыжий лисий мех, и пел ручей, и бежал, вечно торопясь, белокурый остроносый мальчик, топал тяжелыми сапогами, сжимая волшебный перстенек в руке. Нес с собой музыку, нес сказку.
Сказки ведь чистая правда, пока их рассказывают.
Сказки живы, пока в них верят.
Потом, когда музыка умолкла, когда сказка закончилась, уступив место густой предгрозовой тишине, Ирбен снова присел рядом, плечом к плечу. Гальяш с наслаждением перебирал в памяти жемчужные переливы песни, отзвуки которых мягко звучали, прокатываясь внутри. Он улыбнулся Ирбену с благодарностью.
Легкие детские шаги резво спустились по склону дикого холма: наверное, тот полузабытый мальчик радостно торопился куда-то. Уходил в грозовую даль.
– Неплохо, братишка! – одобрил Гальяш негромко.
И наконец прикрыл усталые глаза.
