Взволнованный, Гальяш торопливо поднялся и двинулся, постукивая дорожным посохом, под прихотливое плетение дубовых ветвей. Шел по тенистой тропинке, что давала прохладу даже в жаркий полдень. За стеной дубов снова заговорила дудочка – беспорядочно, неумело, крикливо.
Запела глухо, как бы издалека или издавна, и погасла.
А за деревьями, за прохладным полумраком ярко и бело блеснули верхушки стоячих камней. Проща, залитая полуденным солнцем, говорила голосами кузнечиков, трепетала, звенела, жила – даром что по линиям и знакам, по спиралям, выбитым в камне, все выше карабкался сухой мох.
Гальяш, держась за сердце, остановился в середине круга. Старые камни окружили его, прислушиваясь, присматриваясь. Без вражды или недовольства, но с ощутимым, почти вещественным ожиданием. С потревоженной шагами травы взвилось целое облако мелких голубых бабочек – и поднялось, и растаяло в горячей полуденной голубизне.
– Вот я и пришел, – хрипло сказал он, прислушиваясь к тишине.
Проща ждала, и Гальяш, выдохнув, осторожно опустил дорожный посох в траву. Туда же обрушился тяжелый, пропыленный множеством дорог плащ. А Гальяш из-за пазухи вытащил почти позабытую в последнее время рябиновую дудочку, нежно притронулся к натруженному за годы дереву. Дудочка привычно отозвалась на его прикосновение, ожила под его дыханием – и запела.
Она пела о странствиях. О далеком морском береге, о нежном голосе прибоя. О снах под покровом пущи, о лесных заветных тропах. О ветре над вересковыми пустошами, о медленном течении могучей реки, что свивает в одно целое все немолчные ручьи, все лесные притоки. О крыльях чаек над башнями суровых замков, о дымах над трубами деревенских хижин с камышовыми крышами.
Она пела о дорогах и о возвращении. Ведь каждая река, как любой путь, имеет свое начало и конец. Упрямые волны реки бегут и бегут навстречу далекому морю, но всегда возвращаются хлесткими ливнями.
Она пела, неся живое дыхание музыканта, и воспоминания, и радости, малые и большие. И наверное, потому сама созданная рябиновой дудочкой музыка радовалась, вспоминала и – жила.
– Неплохо, братишка! – сказали Гальяшу, когда он, как обычно после выступления, опустошенный и ослабевший, словно разбитый на тысячи осколков, дрожащими руками отнял дудочку от губ.
Ирбен стоял в каменном кругу у него за спиной и какое-то время безмолвно слушал, наклонив голову к плечу. Он больше не выглядел подростком – скорее юношей, высоким и гибким, как молодое деревце. Будто не семь десятков, а всего-то семь лет прошло с их последней встречи.
Лицо Ирбена повзрослело, черты стали определеннее, сделались более уверенными, а рыжие волосы теперь были аккуратно собраны на затылке. На темном камзоле слева Гальяшу бросился в глаза металлический блеск пряжки – змей, вцепившийся в собственный хвост. Медный змей, испещренный островерхими рунами, напомнил о детском приключении с глуповатым и хвастливым Змеиным Царем, и Гальяш невольно рассмеялся.
А Ирбен смотрел на него удивленно, словно не вполне узнавал, и над бровью углубилась настороженная морщинка. Под этим внимательным взглядом Гальяш немного опешил и впервые увидел себя со стороны: сгорбленный дрожащий старик со всклокоченными седыми волосами; морщинистое лицо, выцветшие глаза.
Вечно торопясь в неведомую даль, он и не заметил, как состарился.
То ли от тяжелого аромата нагретых солнцем трав, то ли от недавнего усилия у него немного закружилась голова. Гальяш пошатнулся было, схватившись за сердце, но Ирбен, осторожно подхватив под локоть, помог ему сесть и сам опустился рядом.
Помолчали.
– Ты… хорошо играешь, – проговорил Ирбен, тряхнув яшмовой серьгой.
Гальяш, опершись спиной о прохладный камень, фыркнул:
– Неужто? Так же, как ты?
–
– Задавака, – отмахнулся от него Гальяш.
Ирбен забавно, совсем по-детски наморщил нос и вздохнул. Покосившись, наблюдал, как Гальяш рассматривает собственные руки – с темными пятнами на коже, распухшими суставами, резко обозначенными венами. Высохшие руки старца.
– Сейчас я играю гораздо лучше, – промолвил Гальяш задумчиво, чуть шевеля пальцами, до сих пор, несмотря на возраст, гибкими. – Впрочем, есть еще куда стремиться. Есть… куда идти. Как думаешь?
– Думаю, – откликнулся Ирбен, – что ты пойдешь дальше, чем я.
Пролетел шмель, протянув в горячем воздухе низкую басовитую ноту. Жара лилась с высоты мягкими волнами, и видно было, как на западе край неба постепенно набухает пасмурной синевой – там рождалась гроза. Сырой ветер нес оттуда предчувствие близкой бури. И снова хотелось отправиться в путь, отыскать, поглядеть, измерить грозовую даль, затянутую тучами, собственной меркой. Собственной песней.
Гальяш долго, мутно смотрел на грозовой запад, потом с любопытством взглянул на своего молчаливого собеседника.
– А ты?.. – спросил.
Ирбен вопросительно приподнял бровь, и Гальяш терпеливо, будто ребенку, одному из своих учеников, пояснил:
– А ты что же, не сыграешь для меня? Как нам иначе, по-твоему, разобраться, кто лучше умеет?
