Изредка он возвращался домой – к братьям, к матушке и Лавреню. Но не останавливался надолго и там. Тихий домик, где он вырос, давил на него стенами, а семья от Гальяша отвыкла и немного дичилась, не совсем признавала, пусть и гордилась по-своему. Соседи здоровались как с чужим, потому что между ними теперь появились холодок и отдаленность славы. Но они по-прежнему звали Гальяша к себе, музыки ради, и искренне удивлялись и радовались, когда он соглашался, не прося платы. Он пел и играл для них, и музыка звучала, и ширилась, и сияла, как солнце, как счастье.
Единственно возможное, трудное, вечно ускользающее счастье.
…В очередное возвращение матушка, уже с заметными прядями седины в волосах, за праздничным столом рассказывала ему, будто по округе пошла новая молва. Говорили, что-де еще подростком Гальяш встретил в проще за дубравой кого-то из народа курганов и те, известные чародеи и умельцы, выковали ему новый голос – из чистого золота. Сам Гальяш, слушая очередной пересказ глупой байки, только смеялся, а вот братья, оба молчаливые и очень похожие на Лавреня, многозначительно переглядывались и округляли рты. Похоже, верили.
– Гальяш Златоуст!..
Детским прозвищем его больше никто не называл, даже бывшие радастовские шутники. Звали по имени, звали по молвой подаренному громкому титулу, приправленному уважительным и немного тревожащим «господин». А тут еще ружицкий князь, до которого тоже доползли слухи о Златоусте, послал своих рыцарей – почтительных, в сверкающих доспехах, с белыми и красными перьями на шлемах – за известным музыкантом: «Его милость сына женит, господин Гальяш».
Его милость прислал с рыцарями и серебряных дукатов с собственным профилем. Но Гальяш денег не взял, пошел на княжескую свадьбу точно так же, как пошел бы к соседям – просто чтобы нести радость, веселить и молодых, и гостей. В каменном зале, скользя взглядом по княжеским придворным, по серебристо-белой, как лебедь, невесте, по улыбающемуся жениху, Гальяш кое-что припомнил. Поднялась слабой тенью в памяти давняя детская побасенка. Но подробности прежней лжи теперь утопали в водоворотах памяти, да уж больше и не имели никакого значения.
Танцевала невеста-лебедь со своим женихом, танцевали знатные гости, и даже мрачные дружинники, что должны были нести стражу у дверей, и те пританцовывали. Впечатленный князь поднес Гальяшу подарок – золотую шейную гривну, витой обруч с оскаленными медвежьими головами, и с того самого дня Гальяша называли княжеским музыкантом.
Впрочем, он не хотел, чтобы музыку, которая звучит внутри него, запирали в каменных стенах. Поэтому от зубчатых замковых стен уходил в новые странствия. Как и прежде, блуждал по всему княжеству и за его пределами, даря песни и сказки всем, кто в них нуждался, щедро делясь своим даром с другими.
Измеряя бесконечные дороги шагами и днями.
Дни нанизывались, как бусины, ложились, как стежки на полотне. Дороги вились, широко раскидывались бесконечные дали. Дальше, дальше, все время, без остановки – дальше.
В княжеском замке ждала его та, которая полюбила музыку в нем и его – в музыке. Полюбила, едва услышав на одной из ярмарок, и пошла следом, плечом к плечу. Обнимала белыми руками, переписывала, сохраняла его песни и сказки, принесенные из далеких и близких дорог. А во время выступлений среди разодетых княжеских придворных взгляд Гальяша привычно выделял ее светлое, всегда напряженное от радостного волнения лицо – и пел для нее, для нее играл.
Но музыка, как и прежде, неумолимо гнала его вперед, за недостижимым мастерством. Закрывая глаза, он все равно ощущал неизбывный зов странствий, давнюю песню белых камней, которые помнят и слушают, врастая в землю на диких холмах посреди пустошей. Гальяш вспоминал свое давнее обещание – вернуться к ним умелым, настоящим музыкантом. И поэтому уходил – от княжеской милости, от роскоши замка, от тревожных глаз своей молодой жены, от молочного аромата волос первенца. Все равно уходил, размеренно и уверенно шагая вместе со своей музыкой, музыку неся на ладонях, на губах, в россыпи переливающихся, как речные жемчужины, слов.
Иногда у него (с годами все чаще) спрашивали совета касательно мастерства музыканта и поэта. Некоторые, подобострастно заглядывая в глаза, просили послушать и ответить, стоит ли им идти в том мастерстве далее; некоторые, робея и запинаясь, просили направить на пути. Первым он отвечал с неизменной резкостью: если можешь прожить без музыки, без поэзии, то – не твое, не берись. Со вторыми был внимательнее и радовался, если удавалось разглядеть в них эхо давней песни, что звучала вокруг, вилась от зачарованных камней на курганах, связывая дни, годы и столетия.
Редкие ученики иногда по одному, по два отправлялись в странствия с ним и бродили хорошо известными ему дорогами, хотя и видели, и слышали по-своему. Но вместе все особенное, у каждого свое, сливалось в единый прекрасный узор, как отдельные стежки умелой иглы образуют вышивку на полотне.
