Стежки дорог складывались в один большой путь и несли Гальяша дальше. Только вот идти становилось все труднее, будто тело понемногу пропиталось тяжестью прожитых лет. Ученики воспитывали своих учеников, сын, к музыке равнодушный, будто глухой, растил своих детей, и только белые руки жены, верно ожидающей из каждого странствия, далекого и близкого, неизменно обнимали зачарованным кругом, хранили и берегли – все дни и годы.
Слава Гальяша, как и сам он, тоже отяжелела от времени. Он, как и прежде, был Златоустом, имя его гремело, песни раскатывались серебряным эхом по всему княжеству, а в одной из бродячих «пещерок» он с удивлением увидел куклу Гальяша. Она танцевала на нитках в расписной дощатой коробочке и хитростью похищала из-под кургана золотую монету – волшебный голос, чарами сотканный талант.
Тогда он усмехнулся: как будто настоящий дар можно украсть!
Но дети, стайкой собравшиеся перед «пещеркой», хлопали в ладоши, волновались и искренне радовались. Потому и он радовался – за малышню.
Слава Златоуста давила, мучила и угнетала, заслоняла, будто золотой истукан, его самого́ – его настоящего. Князя, у которого когда-то играл на свадьбе, Гальяш проводил в последний путь чуть не лучшей своей песней – траурной, как пронзительные окрики чаек над озером, так что плакало вместе с людьми и небо.
А сам он остался – придворный музыкант, княжеский Златоуст, пережиток прежнего века. Словно пережил самого себя.
Чувствуя себя немного лишним при дворе молодого княжича, Гальяш перебрался в светлый просторный дом в Слободе – неподалеку от замка, но все-таки обособленный. Под черепичной крышей здесь было спокойно и тихо. Впрочем, тишину он теперь начал ценить: в сердце, особенно под вечер, оживала и ворочалась холодная игла, так что весь левый бок немел, наливаясь холодом. Мудрые лекари в один голос советовали ему поберечь себя и отказаться от привычных странствий, особенно дальних, советовали покой. И жена долго уговаривала его, заливаясь слезами, заклиная именами всех богов, их послушаться.
Они не понимали, что остановиться было – смерть. Куда страшнее даже, ведь смерть – это тоже странствие, пусть и последнее, путь в неведомую даль. А они требовали неподвижности, бездействия.
Он так долго жил дорогами, что отказаться от них значило отказаться от себя самого.
Жениным слезам Гальяш, правда, уступил. Увидел – будто пелена с глаз спала, – что за последние годы она осунулась, высохла, что косы, которые он так любил, подернулись инеем. Только глаза остались такими же молодыми, ясными и голубыми, как озера, – и ради этих глаз, наполненных слезами, Гальяш покорно обещал: да-да, покой и отдых, отдых и покой.
Она такой покорности от него никак не ожидала, поэтому обрадовалась как ребенок и позволила Гальяшу, как бы в утешение, последнее, прощальное путешествие в Радастово: «Все-таки недалеко».
Госпожи Котюбы, правда, давно не было там: и она, и Лаврень спали вечным сном за деревней, в тени высоких берез. Оставались братья со своими семьями, с внуками и правнуками, оставались бывшие соседи, но, если честно, Гальяшу не терпелось свидеться вовсе не с ними.
Теперь он просто шел по серебряной ниточке давнего обещания, которое влекло за собой, привязывало к песне древних, как эта земля, чар, к каменным коронам угрюмых курганов.
Снова был август, и вековечные дубы в знакомых ему окрестностях были совершенно такие же, как когда-то. И подавали дребезжащие голоса белые козы, и в зеленых холмах кто-то неумело пробовал пастушью дудочку.
Гальяш, в старом своем дорожном плаще, в пыльных тяжелых сапогах, с дудочкой за пазухой, неспешно шагал вперед. Сузив глаза, присматривался к кустарникам, к заросшим густой травой склонам. Лес на горизонте курился синей дымкой, августовское солнце щедро лилось сверху, рассыпалось жирными пятнами по густой душистой зелени. Деловито стрекотали кузнечики, на облитом тенью придорожном валуне расположились маленькие желтоглазые лягушки. Шептал ручей, почти полностью теперь заросший осокой, и сухие камни бывшей переправы проглядывали в высокой траве.
Эти цвета, и звуки, и запахи солнечного августа точно прокладывали путь сквозь время, и Гальяш как бы возвращался назад, к самому себе, мальчику, сбросив тяжкое бремя лет.
Это бремя, правда, исчезать никак не хотело, и пару раз Гальяшу, как ни жгло нетерпение, как ни хотелось двигаться быстрее, приходилось отдыхать у тропы, что карабкалась вверх по заросшему хребту пригорка. Лягушки удивились новому соседству, и одна особенно смелая даже вскочила на носок его сапога. Спрятанный в дубовой листве, выстукивал жучков трудолюбивый дятел. Гальяшу, который все пытался и не мог отдышаться и сидел, далеко вытянув усталые ноги, показалось, будто в кустах рядом мелькнул ярко-рыжий хвост. И сердце пропустило удар, и шевельнулась, ожила ледяная игла за ребрами.
– Чур? – хрипло позвал он.
Но никто не ответил.
