О подозрениях относительно одного из популярных в Венгрии партийных руководителей, Л. Райка, Москва сообщила вызванному в советскую столицу М. Ракоши. Работая в должности министра внутренних дел Венгрии, он неоднократно встречался со своим коллегой А. Ранковичем, что позже, вероятно, сыграло зловещую роль в судьбе Райка. После его ареста в конце мая 1949 г. в Будапешт была направлена группа советских товарищей с той же целью: направить следствие в нужное русло, показать, что Тито и его соратники были завербованными «агентами империализма». Материалы состоявшегося в сентябре процесса над Л. Райком и группой высокопоставленных партийных функционеров стали основой для принятия второй резолюции Информбюро под названием «Югославская компартия в руках шпионов и убийц». В ходе подготовки процесса Я. Кадар, тогда министр внутренних дел, долго убеждал Райка послужить делу партии и признаться во всех инкриминируемых ему преступлениях, чтобы на суде можно было доказать, что Тито – агент империализма. Всё политбюро, говорил ему Кадар, знает, что он невиновен, но просит принести себя в жертву делу партии. Приговор, даже смертный, будет вынесен для отвода глаз. Кадар пообещал ему и его семье новую жизнь под новыми именами в Советском Союзе. Своё слово Я. Кадар не сдержал. В заключительной речи на суде государственный обвинитель заявил: «Этот суд имеет международное значение… На скамье подсудимых сидят не только Райк и его соучастники. С ними вместе их зарубежные хозяева из Белграда и Вашингтона… Задуманный Тито и его кликой заговор в Венгрии, который должна была осуществить шпионская группа Райка, нельзя рассматривать вне контекста глобальных планов американских империалистов». Один из советников МГБ, присутствовавший на казни Райка, запомнил его последние слова:
«Да здравствует коммунизм!»[322]
В ноябре 1949 г. была принята вторая резолюция Информбюро, в которой утверждалось, что руководство Югославии установило в стране «фашистскую диктатуру» и является «наймитом империалистической реакции». Борьба против него объявлялась одной из важнейших задач коммунистических партий и всех «прогрессивных сил» в мире[323].
Эскалация конфликта шла по нарастающей начиная с февраля 1948 г.; она была обусловлена твёрдой позицией югославского руководства, отрицавшего все обвинения советской стороны как надуманные и построенные на вымышленной информации, полученной из источников, «враждебных делу построения социализма в Югославии». Это было неслыханным вызовом Сталину, который полагал, что в формирующемся лагере «народных демократий» его слово всегда будет последним. Он механически проецировал на эту новую для него область международных отношений модель, сложившуюся в СССР в 30-е гг., в которой Центр всегда определял цели и ставил задачи. Человеческий материал был прикладным инструментом для претворения этой стратегии в жизнь. Те, кто вставал на пути кремлёвского вождя, беспощадно убирались с помощью надёжной репрессивной машины. С точки зрения Сталина, поведение Тито и его «группы» после отказа в марте – мае 1948 г., в закрытый период конфликта, безоговорочно принять «справедливую» критику ВКП(б) и покаяться было проявлением национализма, оппортунизма, троцкизма и отступлением от генеральной линии марксизма-ленинизма. Сталин рассчитывал, что этих обвинений будет достаточно, чтобы заставить югославов признать свои мнимые «ошибки» и вернуться в «строй». Так, без резких движений, развивались, постепенно усиливаясь по разным направлениям, события на социалистической авансцене приблизительно до конца 1948 г. А за кулисами уже началась подготовка к реализации традиционного сталинского сценария: отбирались фигуры для предстоящих показательных процессов, собирался компромат на них, менялась на открыто бранную используемая в документах и прессе лексика. Сталин, человек ограниченного, что бы по этому поводу ни говорили, ума, но жёсткой и жестокой воли, не мог изобрести для ведения полемики с отступниками, носившей почти религиозный характер, ничего нового. Его ментальность допускала для еретика только один финал – смертную казнь.
