Листая страницы сербской истории… полностью

Но, спрашивается, что же конкретно отличало Пашича от его коллег по «цеху»? В поисках ответа снова обратимся к размышлениям графа Сфорца. Они для нас тем более бесценны, что происходят от человека, во-первых, глубоко заинтересованного, а во-вторых, – иностранца, который Николу Пашича наблюдал со стороны, оценивая рационально, в отличие от многих земляков, лишённых такой возможности, поскольку они его скорее чувствовали изнутри, что давало их взгляду немалый субъективный заряд. Итак, слово итальянскому дипломату: «Я очень быстро понял, почему меня так притягивал духовный лик Пашича, – он представлял собой какую-то странную смесь из, казалось бы, взаимоисключающих элементов: одну половину составляла лихорадочная и целенаправленная активность Запада, а другую – фаталистическое и углублённое в себя спокойствие Востока»[28].

Правы их сиятельство: именно этот «сплав», на первый взгляд, никак не соединимых начал (вспомним хрестоматийно-киплинговское: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись…») помогал Пашичу успешно довести до конца многие свои планы и, в конце концов, оказаться «на коне», а с другой стороны – относительно спокойно переживать неудачи и опасности, непонимание и клевету, чем также была богата его бурная жизнь. Особенно ярко данное свойство Пашича проявлялось в экстремальных ситуациях. И, в частности, в эмиграции, куда он отправился после поражения Тимокского восстания осенью 1883 г. Этот пример особенно показателен.

Но для начала вспомним, что же, собственно, привело его к бегству за границу.

Как известно, начинал Никола свою карьеру с барабанным боем, как «левак», заговорщик и бунтарь. Друг русских нигилистов (коих в Цюрихе было несть числа), он взял от них идею неповторения пути Западной Европы, чреватого для его земляков разрушением традиционной культуры и отчуждением от национального бытия. Первые сербские социалисты, как он сам признавал, «страшились европейского духа и выступали за сохранение и развитие народных особенностей, дабы не идти во всём по пути Европы»[29]. Защита исконных начал по формуле: «сербский народ – сообщество равных»; общинного, коллективистского духа (в противовес идущему с Запада агрессивному индивидуализму) объявлялась первейшей задачей. Однако сама по себе эта традиционная модель не была самоцелью. В условиях незавершённого процесса сербского освобождения и объединения она оказывалась средством (и формой) консолидации сербов: единство интересов в нерасколотом пока обществе позволяло сохранять устойчивость народного духа и высокую степень мобилизационной готовности, как важнейшие внутренние предпосылки будущего Освобождения, что отныне и навсегда становилось главной целью в жизни.

Таким образом, уже в Цюрихе, студентом, Никола Пашич сформулировал основной вопрос (имманентно присущий традиционному способу мышления): как измениться, оставаясь в то же время самим собой?[30] Или, говоря словами Джеймса Биллингтона о русских, «найти такой исторический рецепт, который позволил бы им что-то перенять от Запада и в то же время сохранить свое отличие от него»[31]. В различных его вариациях вопрос этот всегда оставался стержнем общественной философии Радикальной партии, основанной им в январе 1881 г.

Потому-то Пашич, вместе со своими партийцами, и вступил в жесткий клинч с князем Миланом Обреновичем, когда тот в начале 1880-х гг. перевёл вектор внешней политики Сербии с Петербурга на Вену, олицетворявшую ненавистный Запад. «Мы совсем не бережём того, что серба делает сербом, – чеканил радикальный вожак, – но, следуя моде, стремимся к тому, чем так кичатся иностранцы»[32].

Конфликт завершился неудачным Тимокским восстанием, и Пашич был вынужден шесть лет скрываться за границей. Но и монарх не смог умиротворить страну. После поражения в войне с болгарами (1885) кризис в Сербии обострился: в 1888 г. была принята «парламентская» конституция, а в феврале 1889-го Милан отрёкся от престола. Месяц спустя беглец триумфально вернулся в Белград, сразу же заняв одно из ключевых мест в иерархии новой власти[33]…