Никогда еще не приходилось мне участвовать в такой громадной боевой первомайской демонстрации, какая всколыхнула вчера весь город. Под сотнями красных знамен, с пламенными лозунгами Народного фронта прошли десятки и десятки тысяч рабочих, юношей, девушек — людей разных национальностей, партий, профсоюзов, требуя работы, хлеба, мира и амнистии политзаключенным, усиления борьбы против реакции, антисемитизма и фашизма…
Во время моего выступления на митинге в зале Снедецких ворвались эндеки. Началась драка. Но рабочие и студенты быстро их разогнали. Только остались в фойе и на лестнице сломанные палки да битое стекло. Мне кажется, и сегодня еще мостовая не остыла от вчерашней могучей поступи демонстрантов, а кирпичные стены зданий все еще звенят от «Интернационала», который каждый из нас пел на своем родном языке.
По газетным сообщениям чувствуется, что война в Абиссинии подходит к концу. Только удовольствуется ли этим фашистская волчица?
12 мая
Всю весну город украшали. От Острой Брамы до кладбища Росса проложили новую трассу, вдоль которой покрасили заново все дома и заборы. В последние дни тут вырос целый лес мачт с флагами и полотнищами, покрашенными в цвета орденской ленты «Virtuti Militaгі». Улицы заполнены толпами гимназистов, военных, различными делегациями, приехавшими на захоронение сердца Пилсудского.
В связи с предстоящей торжественной церемонией в городе прошла волна арестов подозрительных элементов. В газете «Слово» напечатана громадная «Литания за маршалка Пилсудского до матки боской Остробрамской» Казимиры Иллакович, в которой поэтесса говорит:
Молись за него — мы ведь здесь, на земле,
Молись за него — мы ведь пустые и грязные
И зла от добра и неправды от правды
Отличить не умеем…
Хотела того Казимира Иллакович или нет, но в этих словах она высказала горькую истину о людях своего поколения, которые «зла от добра и неправды от правды» не умеют отличить уже давно.
Утром на вокзале непрерывно гремела музыка. Прибывали поезда с гостями, с представителями правительства, послами, сенаторами, министрами. Я вышел на улицу Великую. До самой Замковой горы тянулся бесконечный поток людей. Внезапно возле ратуши раздались голоса:
— Виват! Hex жие Рыдз-Смиглы! Виват!
Мимо пронеслись легковые машины. На одной из них я увидел Рыдз-Смиглы. Я едва смог выбраться из толпы и окольными улицами добраться до Буковой, где застал Павлика. Дома были только Любины родители, даже квартирант — очень симпатичный студент Л. Бляттон — уехал на несколько дней к родственникам.
Мы одни засели в комнатушке Бляттона и настроили его радиоприемник на Минск. Передавался митинг у могилы дукорских партизан, замученных легионерами. Передавался в тот же час, когда тут, в Вильно, разыгралась какая-то отвратительная мистерия или, вернее, комедия с захоронением сердца Пилсудского. Политический смысл ее ясен каждому. При помощи мертвых реликвий своего вождя его преемники хотят крепче првивязать к Бельведеру непокоренные мятежные окраины Речи Посполитой, заселенные какими-то там украинцами, белорусами, литовцами. Пытаются сделать то, что не удалось сделать даже самому Пилсудскому с помощью штыков, кандалов и молитв. Правительство в память захоронения сердца Пилсудского постановило построить на Восточных Кресах сто школ имени маршала — сто новых гнезд полонизации… О просвещении тут говорить не приходится.
13 мая
После долгих и нудных переговоров, сообщил Павлик, хадеки согласились прекратить антисоветскую пропаганду в своем литературном журнале «Колосья». Так что со следующего номера начнем и мы печатать в нем свои произведения. Гриша написал для этого номера очень интересную развернутую отповедь-ответ на статью ксендза А. Станкевича «Свет и тени» («Колосья», 1935, № 4). В пух и прах разбил он все доводы этого признанного лидера хадеции, выступившего с кадилом и крестом против новой, социалистической культуры. Отповедь Гриши «Критические заметки» написана убедительно и с блеском. Зося А. помогла отредактировать ее белорусский текст так, что она по стилю и языку будет выделяться из всех публицистических материалов, печатавшихся в журнале. Представляю себе удивление читателей, когда они получат этот номер «Колосьев», в который и я даю первую часть своей поэмы «Нарочь». Отправил письмо Васильку, чтобы он тоже что-нибудь прислал для журнала. Вечером набросал черновик стихотворения, посвященного Якубу Коласу. Обещал написать это стихотворение к юбилейной дате.
Западный ветер тревожно звучит,
Тропы лесные прикрыв листопадом.
Слушай, какую сегодня в ночи
Осень из листьев слагает балладу.
Может, вблизи пограничных столбов
Бродит поэт из восточного края,
Жалобу друга, товарища зов
Ловит он, ветру шальному внимая.
Видит этапные наши пути,
Видит колодников хмурых колонны,
Слышит унылый тюремный мотив,
Звон кандалов, словно звон похоронный.
Льется горячее олово слез…
Мнится поэту отцовская хата,
Серая слякоть, жестокий мороз,
Горе соседа, страдание брата.
,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,,
О, сколько промчалось бесправных годин,
Но ширится отблеск Октябрьского света.