Взял у Т. несколько номеров «Лефа». Он их получил у бывшего члена клуба «Змаганне» И. Дворчанина. Когда Дворчанина арестовали, а клуб опечатали, журналы остались у Т.— их никто у него не искал: кому могло прийти в голову, что в глухих и темных уголках Западной Белоруссии поэты внимательно следят за всем тем, что происходит в мире, хотя многие из них даже не овладели еще элементарной техникой стиха.
На рынке, когда покупал обрезки колбасы, встретил знакомого мядельского лавочника. Жаловался, что крестьяне почти ничего не покупают. Безденежье страшное. Экономят на соли, керосине, спичках.
— Вы тут, в Вильно, не слышали, чем все это может кончиться?
У Дембинского [20] познакомился с резолюцией Львовского съезда работников культуры (16-17 мая), на котором он выступал от имени трудящихся Западной Белоруссии. Съезд этот вызвал могучее эхо во всей Польше. Он был боевой демонстрацией единства интеллигенции и рабочих масс, требующих создания Народного фронта. На этот съезд должен был поехать и я. Еще в Пильковщину Зося А. привозила мне некоторые материалы для моего выступления, но меня задержали неотложные дела, связанные с газетой «Наша воля», со сборником «На этапах» и особенно — усилившаяся слежка.
Вечереет. Когда был маленьким, я очень боялся темноты. Даже когда лежал с дедом в запечке на нарах, старался с головой спрятаться под одеяло. А сейчас подружился с ночной теменью, которая уже не раз меня спасала.
6 июня
На открытии памятника на могиле Казимира Свояка встретил нескольких знакомых гимназистов. Они рассказали мне, что их вызвал директор гимназии Островский и запретил встречаться со мной, как с человеком, который сидел «за коммуну», а сейчас находится под надзором полиции. Запретил он им также заходить в редакцию «Нашей воли» и в Товарищество белорусской школы…
Что-то снова активизируется пан директор в своей роли подручного ботянских, ясинских, петровских… Нужно признать, нелегкое это дело — служить стольким господам. Правда, до сего времени он кое-как справлялся.
17 июня
Рекламы «Сахар придает силу», «Носите воротнички только фирмы «Штраус»…» Очень ценные сведения — особенно для безработных, которых, по сообщению Биржи труда, на 15 марта было уже 458 064 человека.
Возле кино «Люкс» какие-то пьяные затеяли драку. Собрался народ, вмешалась полиция…
Отнес в «Нашу волю» статью Павлика «Прочитайте… и будет ясно». Статья написана в ответ на выступление редактора «Белорусской криницы» против линии нашей газеты. В гранках прочел статью Якуба Коласа «О белорусской поэзии», перепечатанную в «Нашей воле» из советской прессы. Среди имен, которые он называет,— Хадыка и Кулешов. Мне, кажется, не попадались еще их произведения. Завтра пойду пороюсь в библиотеках.
А пока сижу над присланными в редакцию рукописями Я. Сумного, В. Бурстальгама, А. Чаромхина, А. Дика, Я. Калины, М. Листа, М. Дубровича, А. Иверса… Стихи последних двух — наиболее интересны и самобытны. Покажу их Павлику и дяде Рыгору.
На воротах, что ведут на кладбище Росса, кто-то наклеил объявление: «Сдается комната с отдельным входом, с домашними обедами и молодой хозяйкой». Из брачного раздела одной газеты: «Панна с водяной мельницей ищет кавалера — с ветряной…»
Около месяца уже нет дождей. Во многих местах, говорят, не взошли даже яровые, да и озимая рожь очень слабо поднялась. Неужели и этот год будет таким же неурожайным и голодным, как 1928-й или 1933-й?
18 июня
Приехал С. cо своими стихами, претензиями и рапповскими замашками. Приехал налаживать контакты с Народным фронтом и просил, чтоб я ему в этом помог. Вечером встретился с Павликом. Он очень настороженно отнесся к приезду С., попросил меня немедля предупредить товарищей из «Попросту» и «Нашей воли», чтобы они не вступали с ним ни в какие переговоры. Даже деньги, которые Павлик дал мне на обратный билет для него, посоветовал не вручать ему лично, а передать через кого-нибудь из работников редакции. Расспрашивать было неудобно.
Сегодня получил от Павлика чудесный подарок — два тома В. И. Ленина, изданные в Варшаве «Домом книги польской». Теперь можно будет, не скрываясь, читать эти произведения Ленина.
Заглянул на Буковую. Думал, есть какие-нибудь вести от Лю. Но дома застал только ее старого отца. Он сидел на кухне и мастерил — вырезал деревянные черпаки, ложки, вилки. Это единственный его заработок, на него он покупает папиросы и хлеб. В доме как-то грустно и тихо. Раньше, когда жила тут вся наша орава, хоть и было бедно и голодно, но зато весело и шумно. Вечерами до поздней ночи спорили, пели песни, читали вслух Горького, который тогда был неизменным и самым авторитетным наставником нашим и другом.
Вскоре пришла с базара и Любина мама. Давно уже и она, по ее словам, не получала никаких известий от Лю. А может, не хочет говорить мне, как когда-то не хотела передавать Лю моих писем из тюрьмы, опасаясь, чтобы я и на дочку ее не накликал беды. Хотя сама она — необыкновенная женщина. Сколько раз в трудные минуты она помогала нашим товарищам и мне!