– И то хорошо, – вздохнул волк, и я было расслабился. Но рано. Он еще не успокоился – схватив меня за шиворот, поставил на ноги и толкнул к креслу, где ранее сидел сам. Копчик столкнулся с твердым подлокотником.
– Подробнее, Солейль.
Живот скрутили знакомые спазмы, глотку обожгло желчью. Глаза Изенгрина сияли ярче молний. Слова сами полились изо рта сгустками слизи. Как ни старался задерживать дыхание, не давая звукам вырываться, – тщетно. Волк умел выуживать правду. Позавидовала бы и святая инквизиция.
– Мама убьет тебя за это, – закончил я.
– Мне нет дела до Оленихи, когда ты пускаешь под откос весь план, – безразлично произнес Изенгрин. – Ты хотя бы осознаешь, что натворил? Теперь мало того что ты отвернул ее от меня, так еще и ее мать убедил в том, что ей следует идти к лисам.
– О, не думаю. – Сплюнул в ладонь кровь и выбитый зуб я, ощущая, как на его месте проклевывается новый. – Ее мама выглядит так, будто ей невыносимо свое собственное существование, надо заметить, весьма никчемное. Едва ли она имеет хоть какое-то влияние на нашего котенка. А я… Я лис, так что отвернул ее не от тебя, а от враждебного тебе лагеря. Ты должен быть благодарен.
– Ты играешь роль моего друга. Твой образ она связывает с моим. Теперь завоевать ту малую толику ее уважения, которое мы уже заработали, будет сложнее. Лис впереди не на шаг, а на десяток шагов, и в этом твоя вина.
– Не надо валить все на меня. Ты прекрасно знал, какие у нас отношения и, рассуди по справедливости, ничего этого не произошло бы.
Тяжелая нога опустилась на позвоночник, сминая кости, как металл корежит при автомобильных авариях. Всхлип заклокотал где-то под ребрами.
Перелом позвоночника. Однозначно. Кажется, одна кость торчит наружу, вспоров мышцы и кожу.
– Ты должен контролировать свои действия, – продолжал Изенгрин. – Признай свои ошибки. От тебя сейчас требуется только это.
Договорив, он отошел назад, оставляя меня корчиться на полу. Меня словно мечами пригвоздили к полу, будто дети – бабочку к столу. Осталось только вскрыть брюхо и полюбоваться внутренностями.
Изенгрин не спеша поднял растрескавшуюся рамку, отодрал разбившееся стекло, не обращая внимания на то, как оно режет ему руки, и вытащил рисунок, уже изрядно измятый. Вглядывался в него он придирчиво, с отчетливым инфернальным сиянием глаз. Потолок в классе будто потемнел, словно застланное тучами небо. Тело рефлекторно дернулось. Я больше не кричал – скулил, как собака, проклиная себя за слабость.
– Вижу след Избирателя. На рисунке смазанный отпечаток духа Варвары. Она начинает просыпаться, – и он повторил, словно убеждая себя: – Она просыпается.
И еще долго держал изображение волка, оглаживая его пальцами с неопределимой нежностью. А затем вдруг сжал его в кулак, окинул меня презрительным взглядом и вновь занес ногу над моим телом. Я закричал еще до удара.
Вопль превратился в визг, застыв на точке, похожей на хрип. Вывернутый позвоночник встал на место, надавив на внутренние органы. На какой-то момент я попал в ад. Слезы щекотали щеки и собирались у губ, но я этого почти не ощущал – пожар в спине разгорался до агонии из-за начавшихся процессов регенерации.
– До начала урока пятнадцать минут, – сообщил Изенгрин. – К тому моменту ты уже должен быть далеко отсюда, иначе позвоночником дело не ограничится. И твоя мать меня не остановит. Понял?
– Понял, – прошелестел я.
А еще четко осознал, что пятнадцати минут для восстановления после такой травмы более чем недостаточно.
То, что у кабинок не было дверей, весьма оскверняло и без того неутешительную ситуацию – с ними можно было бы спрятаться, забравшись с ногами на унитаз, и попробуй догадайся, что я тут. А так приходилось вжиматься в угол на подоконнике в самой крайней, скрытой от остального помещения длинной перегородкой, едва не завернувшись в плотные шторы.
Боль сковывала плоть. Я совершенно не помнил, как добрался до туалета, который, к удаче, находился всего лишь в паре метров от кабинета. Все, что отпечаталось в памяти, – десять минут бездвижного лежания на полу в ожидании затишья. Помню и смутный звук звонка, несколько тяжелых шагов.
Не заметили меня лишь чудом. Наверное, за это стоило бы благодарить цепных псов Изенгрина, смиренно патрулировавших у кабинета. Самим им было совершенно плевать на мое состояние, и они, едва я выбрался, вернулись в помещение. Хотя бы не потоптались, и на том спасибо.
На подоконник я забрался в полубессознательном состоянии, чувствуя, как все внутри натягивается и затвердевает, превращаясь в мрамор. После себя я оставил на раковинах кровавые отпечатки, так как хватался за поврежденную спину, но волноваться о последствиях не получалось. Кость уже встала на место, спасибо Изенгрину, но особой роли это не играло – позвоночник по-прежнему пожирал огонь. Кровь благодаря регенерации уже перестала течь и, судя по ощущению под пальцами, рана от вставшей дыбом кости уже затянулась, превратившись в шершавый шрам.
