Директор являлся личностью едва ли не мистической – видели его лишь учителя на советах и собраниях, а также я, Гери и Арлекин. Однако я отличался по своим функциям и силам ото всех, поэтому был приближен к нему максимально – больше, чем кто-либо. Сам Изенгрин наведывался к нему реже, что уж говорить о Лисе, не терпящем своих сородичей. Пожалуй, меня можно было считать главным инструментом директора в нашей общей партии, его союзником и учеником, но он не любил раздавать должности и ограничивать человеческие возможности ярлыками.
Он не раз говорил: будь у него прежняя власть, он бы запретил имена. Ибо «зачем людям клеймо, печать, которую они будут нести до конца своих дней, как рабы или марионетки?» Имя – набор звуков. По нему человека узнают, составляют о нем мнение, создают образ, лишают свободы, шансов показать себя с новой стороны.
Мне нравился Змей. Он отличался от других Изначальных, и не только тем, что в человеческом обличье представлял собой не молодого юношу и не цветущую девушку, а харизматичного мужчину лет шестидесяти. При беседе с ним заглядывать ему в лицо осмеливались немногие: он словно сканировал собеседника, выводил на поверхность его слабости и пороки.
Кроме того, он не стремился завершить все одним ударом, как Волк и Лис. Нет, он был терпелив и осторожен.
Я любил с ним говорить. В отличие от Волка, не ставящего меня ни во что и принимающего только из-за того, что его возлюбленная решила сделать меня своим сыном, и от Оленихи, видящей во мне лишь живую куклу для заботы, Змей обращался со мной если не как с равным, то с тем, кто играет хоть какую-то роль в происходящем. Он слушал, когда я чем-то делился, давал советы. Для него я не был пустым местом. Такое кого угодно подкупит.
Хотя, конечно, я сознавал, что это лишь часть имиджа, способ манипулировать, поэтому старался не поддаваться на уловки. Не всегда получалось. Это восхищало, и я гордился тем, что могу следить за ним – не каждому приваливает столь баснословная удача.
Арлекин вприпрыжку шла рядом. Обычно она сияла, как солнце. Сейчас же волосы ее потускнели, лицо осунулось, а фигуру словно обточили ножом, сделав тонкой и угловатой.
– Опять Господин развлекался? – вырвалось само собой.
– Ага, – беззаботно ответила рыжая.
– Больно?
– Не-а. Устала немного, но это ничего, скоро пройдет. Спасибо, что спросил.
– Да не за что, – фыркнул я. – Гери не такой чуткий?
Она смешно насупила нос:
– Гери – враг. Так что мне плевать, какой он, чуткий или нет.
– А я не враг?
– Ты лис, а значит, просто представляешь угрозу. Но не враг.
Потрясающая логика в смеси со слепой верой в распределение по лагерям. Попал к лисам – значит, ни за что Лиса не предашь, к волкам – последнюю каплю крови во славу Волка прольешь.
– Зачем я понадобился Змею?
– Не знаю. Раз позвал, что-то важное.
У этой женщины бесполезно что-либо спрашивать. Так бы и послал к черту, да жалко девчонку, которая явно плохо кончит – все они, эти чистые души, питаемые верой, несправедливо и жестоко погибают, а потом забываются всеми, в лучшем случае – почитаются как святые или мученики… да кому нужно почтение в царстве мертвых? Там только тенью колыхаться над высохшей землей, страдая от призраков прошлого.
Кабинет директора находился на первом этаже в конце коридора, куда не долетали детские вопли и смех. Маленький уголок вечного покоя, который иначе, чем «электронным», назвать язык не поворачивался. С самого края – собственно кабинет с прилагающимся к нему залом секретаря, затем – кладовая, медиацентр, компьютерный класс и несколько помещений для бухгалтеров. Порой кто-то семенил по краю коридора и исчезал либо на лестнице, либо в проходе во вторую часть здания, а из бухгалтерской доносилось приглушенное хихиканье, еще реже в медиацентре читали радиопередачи, но в целом здесь властвовала рабочая тишина – особенная, необычная и самая приятная тишина, сопровождаемая стуком пальцев по клавиатуре, скрипом ручки по бумаге и шорохом переворачиваемых страниц.
Тут неплохо бы было построить что-то вроде садика или оазиса с парой кресел. Уютно, светло. В условиях, когда можно расслабиться, полюбоваться цветами и усладить слух пением одомашненных птиц, легче обсуждать вопросы, касающиеся города и божественных разборок.
Арлекин на цыпочках прокралась в зал секретарши и поманила меня за собой. Предупредительно постучав, заглянула внутрь директорской:
– Директор, я привела Солейля, как вы и… Черт!
Она отскочила от прохода так проворно, что я не успел сосредоточиться и подхватить ее, из-за чего мы с треском рухнули на пол. Слава богам, потому что иначе мы сгорели бы заживо: из кабинета вырвался длинный язык пламени, который чуть не подпалил Арлекин волосы.
Мат вырвался из глотки против воли, но был беспощадно заглушен чужим и до боли знакомым голосом:
