Я живу здесь вот уже почти целый год. Сплю в гулком помещении душевой, где в одной из туалетных кабинок еще работает смыв. Остальные унитазы, чтобы не воняло канализацией, я завалил камнями. В одной из раковин еще есть вода, но бойлер, конечно, давно отключен, поэтому зимой, чтобы вода не застыла, я оборачиваю трубы газетами. Когда я моюсь, ковшом выливая на себя ледяную воду, то каждый раз представляю, будто плаваю в бирюзовом тропическом море с огненным шаром солнца над головой. И это срабатывает. Чаще всего. Воображение – это, наверное, лучшее, что во мне есть.
Моя кровать представляет собой большую коробку из-под холодильника размером в мой полный рост, набитую коллекцией покрывал. Самые мягкие – и мои любимые – шерстяные. Их подарил мне Дашиэль. Прошлой зимой, когда у меня не было безопасного места для сна. Не знаю, где он их раздобыл.
Я живу в бассейне не один. Еще тут есть военный ветеран Майло, который живет в просторном зале бывшей турецкой бани. Мы с ним присматриваем друг за дружкой. Вроде как. Время от времени появляются и другие люди, но у нас с Майло самые лучшие помещения, остальные разгромлены, слишком открытые или холодные, поэтому постоянно в бассейне живем только мы.
Когда я нашел это место, то врезал в тяжелую дверь своей душевой с десяток замков. Я установил замки и на двери Майло – в основном затем, чтобы он разрешил мне остаться. В конце концов, он поселился здесь первым.
Здесь я чувствую себя в безопасности. Настолько, что сплю, не боясь, что во сне на меня кто-нибудь нападет. Очень долго это было главной моей мечтой – спать без постоянного страха.
Безопасное, теплое место. Что еще надо для счастья? Может, немного еды. Чистая вода. Друг? Не знаю. Думаю, порой нужно довольствоваться тем, что уже имеешь. Есть же предел желаниям, верно? Пусть недолго, но я был счастлив. Когда Дашиэль был жив, я был счастлив. И за это воспоминание можно держаться.
***
На следующее утро, сидя в теплом коконе покрывал, я просматриваю записи, которые сделал минувшей ночью. О двух акулах, за которыми я следил, о мальчике, который уехал с одним из них, о Мики…
Мое сердце начинает биться быстрее.
Он не похож на Мики. Это имя не подходит ему. Не знаю, почему мне так кажется.
Пытаясь отвлечься, я рисую карту своего ночного маршрута, отмечая красным места, где я ждал, и время, когда там появлялись акулы, но мои мысли то и дело возвращаются к автобусной остановке. Словно тот момент был важной зацепкой. Что совершенно не так. Это просто гормоны. Дурацкие гормоны, и все.
Досадуя на себя, я заново перечитываю описание Мики. Мои описания должны быть простыми и объективными, но это похоже на список пополам с пожеланиями: длинные ноги, светлые волосы, красивый, андрогин, слишком много мейкапа, американец, голодный или под кайфом (?), с травмой, старше или младше меня – не уверен – и, надеюсь, не дружит с Дитером.
Мне надо думать о более важных вещах – об акулах, о Дашиэле. Разрабатывать планы. Пытаться докопаться до истины. Список акул должен быть полным, а их передвижения – задокументированы. Иначе полиция не воспримет меня всерьез. На данный момент расследование зашло в тупик. Никто не знает, какая у Дашиэля фамилия, есть ли у него родственники или откуда он родом. Подобные вопросы мы здесь друг другу не задаем, а полиции тем более нет никакого дела до рент-боя, личность которого невозможно установить.
Они даже не опросили свидетелей. Не совершили ни одного ареста. Сообщения об убийстве не было ни в газетах, ни в новостях. Всем плевать. Никому нет дела до лишних людей, вроде меня. Дашиэля словно и не существовало никогда в большом мире, и я не могу с этим жить.
Поэтому мне нельзя писать всякие глупости и грезить о мальчиках, из-за которых мое сердце начинает биться быстрее. Которых я не знаю и никогда не узнаю.
Я откладываю блокнот и вспоминаю улыбающееся лицо Дашиэля. Он всегда улыбался. Мне сложно визуализировать его, продающим себя на улицах. Наверное, оттого, что я ни разу не видел, как он это делал. Он брал меня с собой только в свои свободные ночи. Я представляю вместо мальчика, за которым следил вчера, Дашиэля, а вместо безымянной акулы – его убийцу. Представляю, как ему не хочется умирать, как он кричит от страха и боли. Я захожу чересчур далеко. Боли так много, что я накрываюсь покрывалами с головой, задерживаю дыхание и отгораживаюсь от всего.
Мне больше нельзя так делать.
От этих мыслей не становится лучше. Даже на самую малость. Они не помогают. Ими ничего не исправить.
Ничего.
Сбросив покрывала, я заставляю себя подняться. Вчера у меня получилось, и это единственная причина, по которой я думаю, что мое тело послушается. Как бы ни было тяжело, я знаю, что у меня получится встать.
