Проводив Синель взглядом, Шелк затворил за ней двери во внутренний двор. Упоминание о еде заставило вспомнить не только о сыре, припасенном на обед для себя, однако скормленном птице, но и о жареных помидорах. Несомненно, Синель побежала в кондитерскую напротив…
Твердо решив отвлечься от дум о съестном, Шелк пожал плечами и раскрыл сумку.
А впрочем, в доме ведь, кажется, имеется кухня. Если Кровь еще не обедал, по завершении экзорцизма он вполне может пригласить к обеду и Шелка… Давно ли он, сидя под смоковницей в саду, созерцал майтеру Розу, поглощавшую свежие булочки? Не один час тому назад, это точно, однако сам он небось не поделился с ней завтраком, а значит, наказан поделом.
– Не стану есть, – пробормотал он себе под нос, вынимая из сумки стеклянные лампады и небольшую скляницу с маслом. – Не стану тешить брюхо, пока кто-нибудь не пригласит к трапезе: тогда и только тогда освобожусь я от сего обета. О Могучая Сфинга, госпожа невзгод и лишений, услышь меня ныне!
Возможно, Орхидея пожелает вновь побеседовать с ним о приготовлениях к завтрашней службе, а судя по ее виду (весьма вероятно, обманчивому, как и множество внешнего), ест она часто и сытно и без труда может позволить себе каприз наподобие миски винограда либо блюда пончиков с персиковой начинкой…
– Мукор, ты здесь? – спросил он в полный голос, больше затем, чтоб заглушить мысли о пище. – Слышишь меня?
Ответа не последовало.
– Я, видишь ли, знаю: это твои проделки. Накануне ты сказала, что последуешь за мной, и утром я узнал твои черты в лице отца Ломелозии. Не ты ли, кстати, пила ее кровь? Ну а совсем недавно я снова узнал твое лицо в лице несчастной Дриадели.
Сделав паузу, Шелк вновь не услышал ни шепота на ухо, ни звука, кроме собственного голоса, отразившегося эхом от голых крылокаменных стен.
– Скажи же хоть что-нибудь!
Заброшенный мантейон исполнился зловещего, тягостного безмолвия.
– А девушка, завизжавшая в этом доме, как раз когда я остановил рядом пневмоглиссер? Не слишком ли для случайного совпадения? Нет, демоница явилась сюда вместе со мной, и эта демоница – ты, Мукор. Не понимаю, как тебе удается проделывать подобные штуки, но знаю: проделываешь их ты.
Стеклянные лампады для переноски пришлось обернуть тряпьем. Разворачивая первую, Шелк мельком, на долю секунды, увидел перед собою лицо Мукор, жуткий оскал мертвой головы, но может, сие ему лишь померещилось. Взяв в обе руки по лампаде, он прохромал к сцене, чтобы взглянуть поближе на громадный размалеванный холст – вероятно, его Синель и имела в виду под занавесом – позади.
Изображение на холсте издевательски, грубо пародировало знаменитый образ Паса на троне, созданный некогда кистью великой Смолевки. Согласно сему изображению, вдобавок к двум головам Пас обладал двумя напряженными удами, каковые и нянчил в ладонях. Преклоняющиеся перед ним люди самозабвенно предавались всем до единого извращениям, о каких Шелк только слышал, и еще полудюжине совершенно для него новых. На оригинальном образе оба служащих Пасу талоса, могучие махины необычайно прекрасного масляно-желтого цвета, завершали творение круговорота, сажая за Пасовым троном священное древо, именуемое золотым дождем. Здесь талосы щеголяли боевыми таранами весьма непристойного вида, священное древо, отягощенное гроздьями золотистых цветов, заменял титанический фаллос, а поверх всей этой сцены похотливо скалились, пускали слюну громадные туманные лики Паса Бесплотного.
Бережно водрузив лампады на край сцены, Шелк вынул из-под рубашки азот Гиацинт. Больше всего ему хотелось бы располосовать ненавистное изображение на узкие ленточки, но таким образом он наверняка окончательно уничтожит все, что осталось от занавешенного холстиной Окна…
Нажав на демона, Шелк хирургически точным ударом рассек холст поверху, справа налево. Омерзительная картина с глухим грохотом рухнула вниз, окутав сцену клубами взвившейся в воздух пыли.
Как только Шелк установил перед темным, безжизненным ликом Окна триптих, в зал вошел Кровь. Теперь подле сего заброшенного Окна снова пылали молитвенные лампады. Яркие язычки пламени вздымались над синим стеклом, прямые, словно клинки мечей, а четыре кадильницы по углам сцены испускали тонкие струйки бледного благовонного дыма.
– Ты зачем это сделал? – загремел Кровь.
Шелк безмятежно поднял на него взгляд.
– Что именно?
– Декорацию испортил зачем? – пояснил Кровь, одолевая трехступенчатую боковую лесенку, ведущую из зала на сцену. – Такая знаешь во сколько обходится?
– Не знаю, – отвечал Шелк. – Не знаю и знать не хочу. Ты собираешься нажить на моем мантейоне тринадцать тысяч карточек. Если угодно, удели из них малую толику на восстановление испорченного… но я бы не советовал.
Кровь в гневе поддел носком ботинка груду холста.
– Из прежних никто ничего подобного не вытворял!
– Однако и их обряды не возымели эффекта, а мой подействует… во что я имею все основания верить.
Сдвинув триптих чуть в сторону и убедившись, что стоит он точно посередине лампад, Шелк повернулся к Крови.
