– Позволь поведать тебе, насколько я был глуп. Знаешь, во что я верил примерно в твои годы? Что все, кроме мудрости, мысли сущие пустяки. Вот ты, Бивень, отменно проявляешь себя во всевозможных играх. Великолепно бегаешь, прыгаешь, лазаешь. Я тоже так умел и вовсю этим пользовался, однако способностей своих не ценил – наоборот, относился к ним не иначе как с пренебрежением. Стоит ли похваляться умением лазать, если в лазанье меня превзойдет любая обезьяна? А вот мыслить я умел куда лучше обезьян – и, правду сказать, куда лучше всех в собственном классе, – с горькой улыбкой похвастал он и покачал головой. – Так я и думал, так и рассуждал! Гордился совершеннейшим вздором!
– Но мыслить, патера, – это ведь дело хорошее?
Шелк поднялся на ноги.
– Только в том случае, когда мы мыслим верно. Понимаешь, итог всякой мысли есть действие. Действие – вот единственная ее цель. На что она еще годна? Если мы не желаем действовать, все наши мысли напрасны. Если не можем действовать, бесполезны.
С этим он вернулся назад, к креслу, однако садиться не стал.
– Сколько раз ты, Бивень, слышал от меня о просветлении? Раз двадцать, а то и тридцать – наверняка, а значит, прекрасно все помнишь. Расскажи, что я о нем говорил.
Бивень беспомощно покосился в сторону Орева, словно в надежде на подсказку, но птица только склонила голову набок, заерзала на плече Шелка, будто ей не терпелось послушать, что Бивень сможет сказать.
– Ну, просветление – это… это мудрость, которой бог вроде как наполняет голову, – после долгих раздумий выдавил Бивень. – Мудрость, взявшаяся не из книг или еще откуда-нибудь, и… и…
– Возможно, ты справишься много лучше, снова пустив в дело мой голос, – посоветовал Шелк. – Встань и попробуй. Если тебе неловко, я не стану смотреть.
Бивень поднялся с кресла, поднял повыше голову, возвел взгляд к потолку и опустил уголки губ книзу.
– Ниспосланное свыше просветление есть постижение без раздумий, и дело не в том, что мышление плохо, а в том, что просветление много лучше. Просветление есть соучастие в мышлении ниспославшего его бога… вот как-то так, патера, – закончил он обычным, собственным голосом. – Можно и лучше, только вспоминать долго придется.
– Ну, над выбором выражений можно еще поработать, – рассудительно откликнулся Шелк, – но интонации безукоризненны, и мою манеру речи ты копируешь практически точь-в-точь. При этом, что самое, самое главное, ты ни словом не погрешил против истины. Однако кому же его ниспосылают, Бивень? Кого боги удостаивают просветления?
– Тех, кто старается долгое время жить праведной жизнью… иногда.
– Но не всегда? Не всех?
– Да, патера. Не всех.
– Поверишь ли ты, Бивень, мне – поверишь ли без оговорок, если я скажу, что сам удостоился просветления? Да или нет?
– Да, патера. Поверю: ты ж врать не станешь.
– И в то, что это случилось не далее как вчера?
Орев негромко присвистнул.
– Да, патера.
Шелк кивнул, но словно бы не столько Бивню, сколько себе самому.
– Так оно и случилось, Бивень, и вовсе не благодаря каким-либо моим добродетелям. Еще я собирался сказать, что в этот момент ты был со мной, но нет. В действительности тебя рядом не было.
– А случилось это до мантейона, патера? Вчера ты говорил, что хочешь принести жертву лично, от себя… в благодарность, да?
– Да. Только жертвоприношения я не совершил и, вероятно, никогда не…
– Р-резать – нет!
– Не бойся. Если передумаю, жертвой станешь не ты, – успокоил Шелк Орева. – Вероятнее всего, ею вообще станет не живое создание, хотя назавтра я собираюсь принести в жертву множество животных и птиц, а прежде, разумеется, приобрести их.
– Птичка… Хор-роший? Для кр-расоты?
– Уж это точно.
Стоило Шелку поднять одолженную Кровью трость с головой львицы на высоту плеча, Орев вспрыгнул на нее и завертел головой, глядя на Шелка то одним, то другим глазом.
– А мне он в руки не дался, патера, – заметил Бивень.
– Так тебе незачем было брать его в руки: он ведь тебя не знал. Звери и птицы вообще не терпят прикосновения незнакомцев. Случалось тебе когда-нибудь держать дома птицу?
– Нет, патера. Была у меня собака, да померла.
– Жаль. Я надеялся на дельный совет. Не хотелось бы мне, чтоб Орев умер раньше срока… хотя ночные клушицы, по-моему, создания живучие. Протяни руку.
Бивень так и сделал, и Орев немедля вспрыгнул на его запястье.
– Мальчик… хор-роший!
– Не стану его удерживать, – продолжал Шелк. – Пусть живет у тебя. Должно быть, игрушками тебя, Бивень, в детстве не баловали?
– Это точно. С игрушками у нас… – Внезапно Бивень заулыбался. – Хотя была у меня одна. Дед смастерил. Такой деревянный человечек в синем плаще, на веревочках. Если верно с ними управляться, и ходить мог, и кланяться.
– Да! – Глаза Шелка сверкнули огнем, кончик трости с головой львицы звучно ударил об пол. – Именно о таких игрушках мне и подумалось. Позволь, я об одной из своих расскажу? Быть может, тебе покажется, будто я отклоняюсь от предмета беседы, но это не так, честное слово.
– Конечно, патера. Рассказывай.
