На высокой, обитой гобеленовой тканью спинке жесткого «гостевого» кресла восседала ночная клушица (о том, что сам же назвал птицу Оревом, Шелк вспомнил не ранее, чем переступил порог и затворил за собою дверь).
– Пр-ривет, Шелк! – каркнул Орев. – Шелк… Хор-роший!
– И тебе доброго вечера. Доброго вечера вам обоим. Благослови вас Тартар.
Бивень, приветствуя Шелка, вскочил, и Шелк взмахом руки велел ему сесть.
– Прошу прощения, Бивень. Воистину, я страшно, страшно перед тобой виноват. Майтера Роза ведь говорила, что собирается нынче вечером прислать тебя ко мне для разговора, а я совершенно об этом забыл. Столько всякого навалилось… ай! О Сфинга, Разящая Сфинга, смилуйся надо мной!
Причина последнего возгласа заключалась в боли, внезапно пронзившей лодыжку. Хромая к единственному на всю селларию удобному креслу, к тому, в котором обыкновенно читал, Шелк вдруг подумал, что его сиденье, вполне вероятно, еще не успело остыть. Не пощупать ли подушку, чтоб убедиться в верности догадки? Пожалуй, не стоит: к чему зря смущать мальчишку… однако, рассудив так, Шелк оперся на одолженную Кровью трость с головой львицы и из чистого любопытства пощупал сиденье свободной рукой. Так и есть: теплое!
– Я всего на минутку туда присел, патера. Оттуда твоя птица лучше видна.
– Разумеется, разумеется.
Усевшись, Шелк водрузил поврежденную лодыжку на скамеечку-генуфлекторий.
– Не сомневаюсь, тебе пришлось проторчать здесь добрых полвечера.
– Что ты, патера, всего пару часов! А до того я у отца полы мету, пока он кассу опустошает и убирает деньги в… под замок.
– Вот это правильно, – кивнув в знак одобрения, заметил Шелк. – Сообщать мне, где отец держит деньги, совсем ни к чему… – Тут он, вспомнив намерения силой отнять у Крови не что иное, как этот самый мантейон, слегка осекся. – Конечно, я их не украду, поскольку к имуществу вашей семьи никогда не прикоснусь даже пальцем, но мало ли кто еще может услышать!
Бивень заулыбался:
– К примеру, твоя птица, патера. Подслушает, а потом повторит. А еще, говорят, они порой блестящие вещи воруют, вроде колец или ложек.
– Вор-ровать – нет! – запротестовал Орев.
– Ну, я-то имел в виду подслушивающего человека. Сегодня мне довелось исповедовать одну несчастную юную девушку, и, кажется, снаружи, под окном, нас все это время кто-то подслушивал. Там, за окном, галерея, и в один прекрасный момент я, вне всяких сомнений, услышал скрип досок под его тяжестью. Хотел было подняться и поглядеть, но при моем-то увечье он наверняка успел бы скрыться, прежде чем я выгляну за окно, а едва снова сяду, ясное дело, вернулся бы, – со вздохом посетовал Шелк. – Одна радость: говорила она совсем тихо.
– Разве подслушивать таким образом – не грех перед богами, патера?
– Грех, и еще какой, но ему сие, боюсь, безразлично. Сквернее всего в этом деле то, что я знаю этого человека… да, пусть недавно, однако успел проникнуться к нему определенной симпатией. Судя по поступкам, в нем немало хорошего, как бы старательно он это ни скрывал.
Орев звучно захлопал здоровым крылом.
– Жур-равль!.. Хор-роший!
– Я его имени не называл, – сказал Шелк Бивню, – и ты никаких имен здесь не слышал.
– Не слышал, патера. Я вообще половину из того, что эта птица бормочет, разобрать не могу.
– Прекрасно. Возможно, тебе и меня куда лучше бы понимать разве что наполовину.
Бивень отчаянно покраснел:
– Прости, патера. Я не хотел… я это не потому, что…
– Я не к тому, – поспешно заверил его Шелк. – Совсем не к тому. Этой темы мы еще не коснулись, хотя со временем обязательно дойдем и до нее. Сейчас же я просто хотел сказать, что мне даже упоминать о принятой у той девушки исповеди вовсе не следовало. Устал невообразимо, вот и забываю следить за языком как подобает. С тех пор, как нас оставил патера Щука… счастье, что я еще могу довериться майтере Мрамор. Если б не она, пожалуй, давно бы свихнулся.
Кое-как совладав с бьющими через край мыслями, он подался вперед, оперся о подлокотник старого мягкого кресла.
– Так вот, я собирался сказать, что человек он хороший, добрый или, по крайней мере, не чужд добру, однако веры в богов лишен совершенно, и все-таки я собираюсь заставить его признаться в подслушивании, дабы затем исповедовать и очистить от сего греха. Разумеется, Бивень, задача мне предстоит не из легких, но я обдумал положение со всех сторон и способа уклониться от исполнения долга не нахожу.
– Понятно, патера.
– Нет, речь не о сегодняшнем вечере. Сегодня вечером, да и днем тоже, на мою долю выпало столько хлопот! Я видел… то, о чем рассказать тебе, увы, не могу. Однако проблема этого человека занимает меня с тех самых пор, как я вернулся домой. Увидел вон ту синюю штуку на птичьем крыле, она и напомнила.
– А я, патера, как раз удивлялся: что это у нее?
– Полагаю, своего рода лубок, – пояснил Шелк и бросил взгляд на часы. – Должно быть, твои отец с матерью уже потеряли всякий покой?
Бивень мотнул головой:
– Не потеряли, патера. Наша мелюзга знает, куда я пошел. Я им сказал перед уходом.
– Вот как? Ну, дай-то Сфинга.
