– Патера Щука оставил нас прошлой весной. Более года тому назад. Я сам провожал его в последний путь, а его могила, пусть даже без надгробного камня, обошлась куда дороже тех денег, которые всем нам вместе удалось наскрести по карманам. Следовательно, в шуме наверху виноват ветер или еще что-нибудь в том же роде. Весьма вероятно, крысы. Еще пояснения требуются?
– Кор-рм? Сейчас же?
– Нет, – покачав головой, отрезал Шелк. – Из провизии осталось только немного мате и вот такой малюсенький кусочек сахара. Сейчас я заварю себе чашечку мате, выпью его и снова отправлюсь спать. Тебе, кстати, тоже советую, если сумеешь уснуть на пустой желудок.
Тут сверху (из комнаты над селларией, в этом Шелк был уверен твердо) снова донесся скрип старой кровати, принадлежавшей патере Щуке.
Шелк поднялся. Украшенный гравировкой иглострел Гиацинт по-прежнему лежал в кармане, заряженный еще вечером, перед тем как войти в обитель, иглами из свертка, раздобытого для Шелка Чистиком. Потянув на себя ручку защелки магазина, Шелк убедился, что в стволе есть игла, сдвинул книзу рычажок предохранителя, пересек кухню и остановился у лестницы.
– Мукор? Это ты?
Отклика не последовало.
– Если да, прикройся чем-нибудь. Я поднимаюсь. У меня есть к тебе разговор.
Первый же шаг наверх отозвался болью в лодыжке. Как бы сейчас пригодилась трость Крови, но… увы, трость он оставил прислоненной к изголовью кровати.
Вторая ступенька… Наверху скрипнула половица. Поднявшись еще тремя ступеньками выше, Шелк замер, прислушался. За стенами обители, как и во сне, свистел, выл в дымоходной трубе ночной ветер. Да, разумеется, все из-за ветра: старое здание потрескивает, скрипит, а он-то – вот дурень! – вбил себе в голову, будто скрип издает кровать старого авгура, будто ее ветхие планки, ремни и брусья стонут под тяжестью тела патеры Щуки, заворочавшегося, севшего ради недолгой молитвы либо затем, чтоб выглянуть наружу, в распахнутые настежь окна, прежде чем снова улечься на спину или на бок и…
Сверху донесся негромкий шорох затворившейся двери.
А вот это уже наверняка, наверняка дверь его собственной спальни! Натянув брюки и поспешив вниз, на поиски Орева, Шелк оставил ее без внимания, а все до единой двери в обители отворяются и захлопываются сами собой, если не заперты на защелку, так как стены здания давным-давно покосились на сторону. Чего еще ждать от старых, растрескавшихся дверных створок в рассохшихся, перекошенных рамах, возможно сроду (а сейчас-то уж точно) не отличающихся прямизной?
Палец сам собою согнулся, лег на спусковой крючок иглострела, однако Шелк, вспомнив предостережения Чистика, поспешно переместил кончик пальца на предохранительную скобу.
– Мукор! Я вовсе не желаю тебе зла. Я хочу просто поговорить с тобой. Ты там, наверху?
Сверху не донеслось ни голоса, ни шагов. Тогда Шелк поднялся еще парой ступеней выше. Да, он же показал Чистику азот… Весьма, весьма опрометчивый поступок: ведь азот стоит тысячи карточек, а Чистик вламывался в куда лучшие, куда надежнее охраняемые дома, когда того пожелает. Должно быть, это он, явился за азотом – возможно, сам, возможно, послал подручного, увидел зажегшийся в кухне свет и не преминул воспользоваться удобным случаем…
– Чистик? Это я, патера Шелк.
Ответа вновь не последовало.
– У меня иглострел, но стрелять я совсем не хочу. Не хочу и не стану; только подними руки и не сопротивляйся. Отдавать тебя страже я тоже не собираюсь.
Голос его придал сил единственному неяркому светочу над площадкой. Мучительно медленно (страх преграждал путь, связывал ноги в той же степени, что и боль) одолевая оставшийся десяток ступеней, Шелк углядел в дверном проеме собственной спальни вначале черные брючины, затем подол черных риз и, наконец, улыбку на морщинистом лице престарелого авгура.
Помахав ему рукой, патера Щука подернулся серебристой дымкой, зарябил, рассеялся в воздухе… лишь венчавшая его голову черная скуфейка с синей каймой мягко, негромко шлепнулась о неровные доски верхней площадки.
О туженицах ни Шелк, ни майтера Мрамор так и не вспомнили, однако, предупрежденные торговцем, обеспечившим церемонию нужным количеством руты, туженицы явились в мантейон за час до начала прощания с Дриаделью по собственному почину. Вдохновленные обещанными двумя карточками, к прибытию первых прихожан они уже располосовали плечи, груди и лица острыми кремнями и являли собой истинную скиаграмму скорби: распущенные волосы живописно развеваются по ветру, громкие причитания слышны на всю округу, а туженицы то рвут на себе грязные облачения, то преклоняют колени, окуная окровавленные лица в дорожную пыль…
