– Сию минуту Дриадель лежит перед нами, однако всем нам понятно: ее здесь нет. В этой жизни мы ее более не увидим. Она была добра, красива собой и великодушна. Делилась с нами всеми своими радостями. О чем она печалилась, нам уже не узнать, ибо она, не докучая окружающим горестями, несла их бремя сама. Известно нам, что ей благоволила Мольпа, поскольку умерла она в юности, а если кто-либо удивится – с чего бы, дескать, богине благоволить ей? – подумайте над сказанным мной хорошенько. Богачам благосклонности богов не купить: в круговороте и так все принадлежит им. Власть имущие не властны над нею тоже: ведь это мы подчинены им, а не они нам, и так будет вовеки. Возможно, мы, жители священного града Вирона, ценили Дриадель не слишком-то высоко – вне всяких сомнений, она заслуживала гораздо большего. Однако в глазах всеведущих богов наши оценки ничего не значат. В глазах всеведущих богов она бесценна.
Развернувшись, Шелк обратился к мерцающему серой рябью Священному Окну за спиной:
– Примите же, о бессмертные боги, сию прекрасную девушку! Пусть сердца наши рвутся от горя, мы – ее мать (тут мантейон наполнился негромким гулом: скорбящие зашептались, расспрашивая соседей) и ее друзья – не ропщем.
Туженицы, хранившие молчание, пока Шелк держал речь, завыли, завизжали в один голос.
– Не ропщем, но молим: поведайте нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведайте, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, ваше слово для нас драгоценно. Однако же, если вам будет угодно противное…
На этом Шелк замолчал, замер, воздев руки к Окну. Нет, все как всегда. Окно безмолвствует. Ни звука, ни вихря красок…
Выдержав паузу, Шелк опустил руки.
– Что ж, мы не ропщем по-прежнему. Не ропщем, но молим: удостойте нас беседы посредством приготовленных для вас жертв.
В мантейон, ведя за собою черную агницу, вошла майтера Мрамор, дожидавшаяся своего часа за порогом, на Солнечной.
– Вот эту прекрасную черную агницу приносит в дар Высочайшему Иераксу, Владыке Смерти, а значит, отныне и повелителю Дриадели, ее мать, Орхидея.
Натянув перчатки для жертвоприношений, Шелк принял от майтеры Розы священный нож с костяной рукоятью.
– Теперь агнец? – шепнула майтера Мрамор.
В ответ Шелк молча кивнул.
Едва различимый глазом укол, столь же быстрый взмах клинком, и агница распрощалась с жизнью. Майтера Мята, преклонив колени, подставила под струйку крови глиняный потир. Секунда-другая, и кровь из чаши, выплеснутая в огонь, впечатляюще зашипела, всклубилась паром над алтарем. Тем временем острие ножа Шелка нащупало сочленение двух позвонков, и голова истекающей кровью черной агницы отделилась от тела без сучка и задоринки. Высоко подняв отсеченную голову, Шелк возложил ее на огонь. За головою быстро, каждое в свой черед, в огонь отправились все четыре копытца.
С ножом в руке Шелк вновь повернулся к Священному Окну.
– Прими же, о Высочайший Иеракс, в жертву сию прекрасную агницу! Прими и услышь наши мольбы, поведай нам о грядущем. О будущем – нашем, а также чужом. Поведай, что же нам делать? Любое, пусть самое легковесное, твое слово для нас драгоценно. Однако же, если тебе будет угодно противное…
Выдержав паузу, Шелк опустил воздетые к Окну руки.
– Что ж, мы не ропщем. Не ропщем, но молим: удостой нас беседы посредством сей жертвы.
Подняв тушку агницы к кромке алтаря, он вскрыл ее брюхо. Наука авгуров зиждилась на ряде строгих, ненарушимых правил, но оставляла свободу и для индивидуальных интерпретаций. Изучив тугие петли кишок и кроваво-алую печень, Шелк содрогнулся. Майтера Мята, подобно всякой сибилле, немного разбиравшаяся в авгурстве, отвернулась от тушки жертвенной агницы вовсе.
– Иеракс предостерегает, что по пути, коим пошла Дриадель, предстоит отправиться многим другим, – возвестил Шелк, с трудом сдерживая рвущиеся наружу чувства. – Нас ждет моровое поветрие, а может, война, а может, голод. Не будем же сетовать на то, что бессмертные боги позволили любой из сих напастей поразить нас внезапно.
Прихожане зашевелились, беспокойно заерзали.
– Напротив, – возвысив голос, продолжал Шелк, – давайте сугубо, вдвойне поблагодарим богов, великодушно поделившихся с нами трапезой! Орхидея, сей дар поднесен тобой, и посему ты вправе первой претендовать на священную пищу, коей он сделался ныне. Желаешь ли ты взять его или хоть его долю себе?
Орхидея отрицательно покачала головой.
– В таком случае священная пища будет разделена между нами. Пусть каждый, кто пожелает, выйдет вперед и возьмет себе долю. Многие ли ждут снаружи? Сколько их? – возвысив голос, спросил Шелк у мирян, карауливших вход с Солнечной, хотя прекрасно видел, что постов они не оставили, а значит, ответ знал заранее.
– Сотни, патера! – откликнулся один из добровольных блюстителей порядка.
– Тогда я вынужден попросить всех получивших долю священной пищи немедля покинуть мантейон. Впускайте ожидающих по одному, вместо каждого из уходящих.
