– Прости меня за тот раз, с кошачьим мясом, патера… ну, что ведро на тебя опрокинула. Ужасно, конечно, себя повела… очень уж разозлилась, – повинилась Склеродерма, вперевалку ковыляя впереди (вероятно, затем, чтоб не встречаться с ним взглядом), но вскоре остановилась, залюбовавшись белой жертвенной нетелью. – Ты погляди, мяса-то на ней, мяса!
Шелк против воли заулыбался:
– Жаль, у меня сейчас нет хоть малой толики твоего кошачьего мяса. Птицу свою покормил бы.
– Так ты птицу завел? У меня уйма народу мясцо берет для собак. Непременно принесу тебе малость.
Впустив Склеродерму в боковую дверь, как и обещал, Шелк передал ее с рук на руки Бивню.
К тому времени, как он взошел на амбион, в центральном проходе показался первый носильщик с вязанкой кедровых поленьев за спиной. Майтера Роза, возникшая у алтаря словно по волшебству, возглавила разведение огня, и внезапность ее появления вновь извлекла из недр памяти Шелка явление патеры Щуки, едва не позабытое за множеством утренних хлопот.
«Вернее, не самого патеры, а его духа. Призрака», – мысленно уточнил Шелк. Чего добьешься пустым отрицанием, отказом называть вещи своими именами? Ему ли, ревностному защитнику потустороннего и сверхъестественного с мальчишеских лет, в страхе бежать при одном лишь упоминании о потустороннем духе?
Хресмологическое Писание лежало на амбионе, заботливо приготовленное майтерой Мрамор более часа назад. В фэалицу Шелк объяснял ребятишкам из палестры, что там отыщется наставление на любой случай, и сейчас также начнет, пожалуй, с чтения: возможно, в Писании для него и сегодня, как два дня назад, отыщется нечто… нечто…
Наугад открыв книгу, Шелк обвел взглядом собравшихся прихожан. Все разговоры разом утихли.
– Всем нам известно: смерть есть дверь к жизни, подобно тому, как жизнь наша есть дверь к смерти. Давайте же посмотрим, какой совет даст мудрость прежних эпох покидающей нас сестре и всем нам.
Здесь он сделал паузу: порог мантейона (благодаря огненным кудрям, освещенным жарким солнцем со спины, из дверного проема, спутать ее с кем-либо не представлялось возможным) переступила Синель. Да, верно, он ведь наказал ей прийти, практически потребовал ее присутствия… и вот она здесь. Шелк встретил ее улыбкой, однако глаза Синели – куда больше, темнее, чем ему помнилось со вчерашнего дня, – взирали только на тело усопшей.
– Будем надеяться, она не только подготовит нас к встрече со смертью, но и пособит нам изменить к лучшему наши жизни.
Вновь выдержав торжественную паузу, Шелк опустил взгляд к страницам.
– Всякий, кто чем бы то ни было опечален или недоволен, похож на поросенка, которого приносят богам, а он брыкается и визжит. Таков и тот, кто, уподобившись жертвенной голубке, молча оплакивает, как мы связаны с миром. Помните: только разумному существу дано следовать добровольно за происходящим, потому что просто следовать – неизбежно для всех.
Над амбионом поплыли пряди ароматного кедрового дыма. Огонь разожжен, жертвоприношения можно начинать. Сейчас майтера Мрамор, ожидающая в саду, увидит дымок, исходящий из божьих врат в крыше, выведет на Солнечную черную агницу и препроводит ее в мантейон с парадного входа. Вспомнив об этом, Шелк подал знак дюжим мирянам, поставленным у дверей, и боковые проходы начали заполняться народом.
– Воистину, вот оно, то самое наставление, которое нам и требуется. Вскоре я стану просить богов обратиться к нам непосредственно, если будет на то их воля. Но в силах ли боги сказать нам нечто лучшее, более подходящее, чем мудрость, ниспосланная ими минуту назад? Разумеется, нет! Подумайте сами. Что для любого из нас неизбежно? Смерть? Бесспорно, однако ж не только, вовсе не только! Все мы подвержены страху, и хворям, и бессчетному множеству прочих зол. Мало этого, сегодня нам суждено горевать об утрате подруги, утрате любимой, утрате родного чада!
Умолкнув, Шелк замер в ожидании. Только бы Орхидея не ударилась в слезы…
– Все это, – продолжил он, – не что иное, как условия нашего существования. Последуем же за происходящим добровольно!
Тем временем Синель уселась рядом с невысокой смуглянкой по имени Мак. Приглядевшись к ее неподвижному, исполненному грубоватой, жесткой привлекательности лицу, отметив пустоту ее взгляда, Шелк вспомнил, что она подвержена неодолимой тяге к пресловутому охряно-красному порошку под названием «ржавь». Помнится, Гиацинт тот же порошок, наоборот, взбодрил, но, видимо, на разных людей ржавь действует по-разному, и, кроме этого, Гиацинт, скорее всего, употребила ее не так много…
