– В общем, ничего особенного. Просто сказал, что к озеру ездил, повидать из них парочку, Долгопята с Лори. Ну, я, конечно: ах да ох, как от нас в таких случаях требуется, но мне это, если честно, важным не показалось… зато Журавль, как услышал, будто бы онемел! Понимаешь, о чем я?
– Разумеется.
– А потом – я уж оделась, на улицу собралась, а он выходит из Фиалкиной комнаты и сует мне вот эту сложенную бумажку. Прямо сюда вот – понимаешь, патера? – сует. Осталась я одна, бумажку вытащила, развернула, а это чек, по которому всякому предъявившему пять карточек следует, за подписью какого-то олуха, о котором я в жизни не слышала. Ну, думаю, липа, наверное, но мне все равно мимо надо было идти, так что зашла я с ним в фиск, а там мне безо всяких «кто такая, где взяла» и прочего на пять карточек его обменяли. Вот так, запросто, пять карточек на конторку и выложили.
Тут Синель перевела дух и ненадолго умолкла, ожидая реакции Шелка.
– Как по-твоему, патера, часто мне такие козырные гостинчики, по пять карточек зараз, на карман оставляют?
Шелк только пожал плечами.
– Ну, поскольку тебе довелось развлекать комиссара, наверное, раз в месяц.
– Ага, как же! Не считая этого, только два раза за всю мою жизнь, вот слово-лилия! У Орхидеи с гостя за вход да за погляд на девок по десять долек дерут, а после он должен заплатить мне карточку, а мне еще с Орхидеей ее делить… ну, если это, конечно, не кто-нибудь вроде того комиссара. Такому и вход, и все остальное – задаром: неприятности-то никому не нужны. Все самолучшее, а ты его знай нахваливай, какой он, мол, лапушка, хотя «на булавки» такие обычно тоже не оставляют. Ну а с тех, кто платит, я, как уже говорила, получаю карточку. За карточку он может остаться со мной хоть на всю ночь, если захочет. То есть, если первый на ночь останется и «на булавки» не даст, я за ночь только полкарточки чистыми и заработаю.
– Я знаю немало людей, не получающих по полкарточки даже за неделю тяжелой работы, – заметил Шелк.
– Ну да, а как же! Отчего мы, по-твоему, всем этим занимаемся? Нам-то грех жаловаться: в удачную неделю, да с «булавошными», я могу чистыми получить и четыре, и пять. Может, даже все шесть. Только на следующей неделе в таком разе больше двух или трех не выйдет, это уж как закон. Выходит, в тот день я получила столько же, сколько зарабатываю за удачную неделю, всего-то навсего рассказав Журавлю, что слышала от этого комиссара. Леденчик в сахаре, а? Да, ты, конечно, сейчас начнешь толковать: дескать, надо же было подумать, с чего вдруг такая щедрость, но, знаешь, мне – вот слово-лилия – даже в голову ничего этакого не пришло.
Умолкнув, Синель вновь сделала паузу, словно бы в ожидании попреков.
– Стало быть, так оно все и началось, – пробормотал Шелк. – Ну а потом, дочь моя? Что было дальше?
– С тех пор я еще семь-восемь раз пересказывала ему, что слышала от гостей, и кой-какие штучки по его просьбе паре человек относила… люди как люди, с дневной стороны. И если приходит к нам комиссар или, может, полковник – ну, кто-нибудь этакий, понимаешь? – обхаживаю его, как могу, от души, и вовсе не ради «булавошных», подарков или еще чего, как другие девки. Чтобы они в следующий раз меня спрашивали, если я отошла куда.
Ночная клушица на шкафу беспокойно встрепенулась, вопросительно склонила голову на сторону, приоткрыла длинный багровый клюв.
– А теперь я, как увидела Дриадель на льду, все думаю… – Придвинув кресло поближе к Шелку, Синель понизила голос: – Тебе ведь, чтоб тут остаться, надо для Крови двадцать шесть тысяч добыть? Мускус так говорил.
Голова Шелка качнулась, склонившись книзу менее чем на толщину пальца.
– Ага, хорошо. Тогда отчего бы тебе… отчего б нам с тобой, патера, из Журавля их не выжать, а?
– Человек… там, – предостерег их Орев. – Там… под двер-рью.
Синель встревоженно повернулась к птице.
– Там, – подтвердил Орев. – Стоять. Стучать – нет.
Как можно бесшумнее поднявшись на ноги, Шелк поневоле вспомнил о прискорбно неудачной попытке застать врасплох Синель с Мускусом, оставил трость Крови у кресла, подошел к двери на Солнечную, сдернул со скоб тяжелый засов и (перехватив засов в левую руку, дабы, если потребуется, воспользоваться им как оружием) рывком распахнул дверь.
Казалось, рослый человек в черных ризах, ожидавший на улице, у ступеней крыльца, нимало не удивился.
– Выходит, мое появление все-таки… э-э… потревожило тебя, патера? – звучно, чуточку в нос, осведомился он. – Как ни старался я проявить такт и… м-м… не оказаться сверх меры назойливым, понимаешь, патера? Остаться… э-э… в тени. Увы, очевидно, я в сем не слишком искусен. Видишь ли, подойдя к твоей двери, я услышал… э-э… голос дамы.
Шелк прислонил засов к стенке.
– Я понимаю, Твое Высокопреосвященство, все это несколько противоречит канонам, но…
