Да, чересчур, чересчур глубока, дабы ее вовек не заполнила желтая пыль: ведь черный бархат на дне усеян искорками, которые рано ли, поздно, а вспыхнут, просто еще не вспыхнули, в чем его и заверила майтера Мрамор, указав на одну и в ее свете внезапно помолодев. Озаренное искоркой, лицо ее сделалось таким же, как у майтеры Мяты, натруженные стальные пальцы обросли коричневыми перчатками наподобие живой кожи.
– Живей, живей! Чересчур долго тащимся! – прикрикнул Шелк на коней…
…и вороной, все это время отлынивавший от работы, рванулся, прянул вперед, потянул в полную силу, вопреки ветру, хлеставшему прямо в морду, вопреки небывало, невероятно темной ночи без единого пятнышка небесной тверди над головой. Казалось, долгий путь под землей навек погребен в клубах пыли, поднятой с земли метлой ветра.
– Чересчур долго тащимся!
Рядом, на мягких, обтянутых кожей козлах, устроилась Гиацинт. Поразмыслив, Шелк отдал ей старый, испачканный кровью носовой платок, чтоб прикрыть рот и ноздри. Пускай ветер воет, точно тысяча желтых собак, – сдуть скрипучий, сверкающий лаком старый арманекрон с дороги, хотя никакой дороги под колесами нет, ему не по силам, а Гиацинт здесь, с ним…
«Что ж, вот и мольпица, – напомнил самому себе Шелк, оторвав голову от подушки. – Мольпица… день бодрости, легкости на ногу, а также песен и танцев по завершении дневных трудов».
Отнюдь не чувствуя за собою особой легкости на ногу, он сел, коснулся пятками пола, протер глаза, почесал щетинистый подбородок. Проспал он… а сколько же он проспал? Похоже, немало, но, если поторопится, вполне успеет присоединиться к сибиллам за утренними молитвами. Кстати, так хорошо выспаться ему не доводилось с самой… да, с самой фельксицы.
От души потянувшись, он велел себе пошевеливаться. Завтрак подождет, а можно и вовсе потерпеть до обеда, хотя фруктов и овощей в запасе хватит на полквартала.
Собравшись с духом, Шелк поднялся на ноги, однако, вознагражденный за рвение вспышкой боли в правой лодыжке, вновь плюхнулся на кровать. Увенчанная головой львицы трость Крови стояла у изголовья, а рядом с ней, на полу, лежала повязка доктора Журавля. Подобрав повязку, Шелк хлестнул ею о половицы.
– На сегодняшний день моей богиней, моей поддержкой и опорой станет Сфинга, – пробормотал он себе под нос, чертя в воздухе символ сложения. – О Меченосная, Разящая, Громогласная Сфинга, о Львица, о Амазонка, сопутствуй же мне до конца, ниспошли мужества в час лишений и тягот!
Обжигающе горячая, повязка Журавля сжала лодыжку, словно тиски. Вмиг оживившись, почувствовав себя просто великолепно, Шелк рысцой сбежал вниз, к кухонной помпе, дабы наполнить таз для умывания.
Орев, стоя на одной ноге, а голову спрятав под здоровое крыло, спал крепким сном на шкафу для съестных припасов.
– Подъем, старая курица! – окликнул его Шелк. – Корма? Свежей воды? Пора бы уж требовать!
Однако Орев лишь протестующе каркнул, даже не высунув клюва из-под крыла.
В ящике для растопки еще оставались обломки его старой клетки, а в плите, разожженной вчера для приготовления так и не приготовленных овощей, обнаружился замечательный, крупный, пышущий жаром уголек. Уложив поверх тлеющего уголька с полдюжины прутиков, Шелк дунул в глубину топки и удовлетворенно потер руки при виде юного пламени: в кои-то веки ему удалось обойтись без трат драгоценной бумаги!
– Утро на дворе, – с укоризной сообщил он Ореву. – Тень поднялась, и тебе подниматься пора.
На этот раз отклика не последовало вообще.
Похоже, Орев беззастенчиво его игнорирует…
– У меня сломана лодыжка, – жизнерадостно сообщил Шелк птице. – И рука плохо гнется… я рассказывал, что мастер Меченос за левшу меня принял? И живот исцарапан, и грудь украшает роскошный, здоровенный, чернющий кровоподтек, оставленный рукоятью Мускусова ножа, – добавил он, укладывая поверх полыхающих, потрескивающих прутиков три небольших поленца. – Но мне плевать. Я бодр и весел. Сегодня мольпица, расчудесная мольпица, и чувствую я себя расчудесно. И ты, Орев, если всерьез вознамерился стать моим, должен бы разделять мои чувства…
С лязгом затворив дверцу топки, Шелк поставил на огонь таз с водой для бритья.
– Р-рыбьи головы?
– Нет. На рыбьи головы, извини, не было времени, но, кажется, в запасе у нас оставалась прекрасная груша. Ты груши любишь?
– Гр-руши… Любишь!
– Я тоже, так что разделим напополам.
Выудив из раковины нож, которым нарезал помидоры, Шелк вытер лезвие (причем со стыдом заметил, что сталь начала ржаветь), рассек грушу надвое, впился зубами в свою половину, опорожнил раковину, накачал в нее свежей воды, ополоснул лицо, шею, волосы.
– А не желаешь ли ты, Орев, присоединиться к нам за утренними молитвами? Для тебя они, разумеется, не обязательны, но, пожалуй, на пользу пойти вполне могут. Причем не только тебе, но и мне, – со смехом прибавил он, вообразив, как воспримет появление Орева майтера Роза.
– Птичка… спать.
– Но прежде, я полагаю, покончишь с грушей. Гляди, если вернусь и увижу ее на месте, съем сам.
Орев спорхнул со шкафа на стол.
– Кор-рм… Сейчас же.
