– Весьма разумно, – похвалил его Шелк.
Вновь впившись зубами в свою половинку груши, он задумался о приснившемся. То, что запомнилось, казалось сновидением весьма, весьма незаурядным. Далее из недр памяти всплыл желтоватый хирургический кетгут, стягивавший кожу на голове Мукор. Вправду ли он видел шов или это ему просто пригрезилось?
Ну а затем мысли закономерно свернули в сторону Журавля – тоже доктора, причем, скорее всего, того самого, кто вживлял в утробу безумной девчонки рогатых кошек, вне всяких сомнений, по две, а то и по три зараз…
Наверху, в спальне, намылив лицо и сбривая щетину, Шелк вспомнил совет Синели раздобыть денег на спасение мантейона у Журавля. В обычных обстоятельствах он отверг бы столь дикое предложение сразу, без церемоний, однако исходило оно вовсе не от Синели – точнее выразиться, не от одной Синели: что б она ни утверждала, обманываться на сей счет смысла не было никакого, хотя учтивость, разумеется, требовала притворства. Он-то молил Пригожую Киприду вернуться, но богиня, превзойдя все его ожидания, попросту не ушла – вернее, покинув Священное Окно, вселилась в Синель.
Вселилась… и тем самым, безусловно, оказала Синели великую честь. На миг Шелк ей даже позавидовал, однако он сам удостоился просветления от Иносущего, а это ведь честь еще большая. Уж ему-то теперь вообще грешно когда-либо завидовать хоть кому-нибудь хоть по какому-нибудь поводу! Киприда, богиня шлюх… Возможно, Синель оказалась на редкость искусна в своем ремесле, за что и вознаграждена по заслугам? Вчера она (а вернее, богиня, а может, обе они) говорила, что возвращаться в заведение Орхидеи не собирается…
Очистив и насухо вытерев бритву, Шелк пристально осмотрел собственное лицо в зеркале.
Не означает ли все это, что Киприда, любя их, не питает любви к их занятию? Воодушевляющая догадка… воодушевляющая и, вполне вероятно, верная. Как жаль, что о Киприде ему известно до обидного мало, да и об Иносущем он до сих пор пребывает в прискорбном неведении, хотя Иносущий показал ему столь многое, а Киприда накануне вечером поведала кое-что о себе – особенно о собственных отношениях с Пасом!
Утерев лицо, Шелк полез в платяной шкаф за чистой рубашкой и вспомнил, что патера Ремора не менее как приказал ему озаботиться приобретением новой одежды. Ничего, при карточках, оставшихся от прощания с Дриаделью, это труда не составит.
Гиацинт придержала его рубашку, помогла одеться, несмотря на поврежденную руку…
Опомнившись, Шелк обнаружил, что, вместо того чтоб бежать вниз, в мантейон, к сибиллам, сидит на кровати, подперев подбородок ладонями, а голову его кружат мысли о Гиацинт. Как же она прекрасна и как добра! Как чудесно было сидеть с нею рядом по дороге к могиле! Да, в свое время он умрет – все люди смертны, и она тоже, – но к чему, к чему им умирать в одиночестве? Слегка потрясенный, он вдруг осознал: сон его – вовсе не праздные шалости ночи, а наверняка послан кем-либо из богов, вне всяких сомнений, Иераксом, также фигурировавшим в сновидении (что само по себе практически равноценно собственноручной подписи) с полупрозрачным духом Дриадели в руках.
Вновь исполнившись радости, Шелк поднялся и выхватил из платяного шкафа свежую рубашку. Кровь назвал Иераксом ручную птицу, то есть совершил преднамеренное святотатство. Он, Шелк, убил эту птицу или, по крайней мере, дрался с нею и стал причиной ее гибели. Посему Иеракс благосклонен к нему – благосклонен с тех самых пор, ибо ниспослал ему не только сон, полный собственных символов, но и прощание с Дриаделью, принесшее мантейону изрядный доход. Кто после этого упрекнет Иеракса в неблагодарности?!
Ризы, в которых он ходил накануне, здорово пропотели, да еще оказались обильно испачканы запекшейся кровью, однако чистых им на замену у Шелка не было. Отыскав платяную щетку, он принялся за дело, да с таким рвением, что пыль поднялась до потолка.
Вылепленные из глины (причем изначально, согласно одному довольно сомнительному стиху из Писания, не кем иным, как Иносущим), люди в итоге вновь обращаются в пыль. Рассыпаются пылью и, правду сказать, слишком уж, чересчур быстро… и, помнится, сия отрезвляющая мысль приходила Шелку в голову еще накануне, под конец прощания с Дриаделью, когда он завинчивал крышку ее гроба.
А Синель помешала ему, поднявшись, будто… будто…
Увы, подходящее сравнение никак не давалось в руки. Тогда Шелк постарался воссоздать вчерашнюю сцену в уме. Синель… рослая, выше большинства мужчин, с тугими огненными кудрями, широкая в кости, плоскоскулая, полногрудая… неловкие, дерганые движения деревянной куклы, простое синее платье…
Нет. Не синее – черное, как и положено. Откуда же взялось синее? Может, из воспоминаний о первой встрече, у тела Дриадели? Тоже нет, там было зеленое… да, точно, зеленое.
