Свободной рукой Мускус поднял к глазам бинокль. Конечно, он понимал, что в небе никого нет, однако снова обвел пристальным взглядом безоблачные просторы над головой.
– На солнце эту штуковину не направляй. Ослепнешь еще, чего доброго.
Об этом Кровь тоже говорил далеко не впервые.
– Упасть он может в любом уголке круговорота. В любом. Ты сам слышал, где рухнул змей, а он ведь, лохмать его, летал на привязи. Подумай уже головой, Мольпы ради. Привык по дорогам ездить, вот тебе и кажется, что ему падать больше некуда, кроме как рядом с дорогой.
По меркам Мускуса эта речь могла считаться необычайно пространной.
– Вот поохотился б ты пару раз с моими соколами, сразу бы понял, что как. Круговорот – это, лохмать его, сплошь бездорожье. Двадцать, тридцать, пятьдесят стадиев – и ни единой дороги, лохмать ее…
– Вот и славно, – подытожил Кровь. – Я-то боюсь, как бы какой из крестьян не увидел да лягвам не напищал.
С этим он умолк, ожидая, что скажет Мускус, но, не дождавшись ответа, добавил:
– И к самому солнцу подняться они на самом деле не могут. Солнце – оно куда жарче любого огня. Сгорели бы насмерть.
– А может, они вообще не горят, – возразил Мускус, опуская бинокль. – Может, они даже вовсе не люди.
– Люди, люди. Такие же точно, как мы.
– Тогда у них, может, и иглострелы есть.
– Нет, нету, – заверил его Кровь. – Не потащат они наверх того, что могут на себя не навьючивать.
– Ай, молодец, лохмать твою. Все знаешь. Даже об этом, лохмать твою, их расспросить не забыл.
Стоило Мускусу вновь поднести бинокль к глазам, Аквила, едва слышно звякнув бубенчиками, слегка сдвинула в сторону огромный коготь.
– Есть! Вон он! – воскликнул Кровь, хотя никакой надобности в том не имелось. – Пустишь ее?
– Не знаю даже, – сознался Мускус. – Далековато, зар-раза…
Кровь тоже направил на летуна бинокль.
– Приближается… к нам идет!
– Знаю. Потому и гляжу за ним.
– Высоко забрался.
– Видали и выше…
Как ни старался Мускус выдерживать утомленный, язвительный тон, усвоенный с детства, выходило не очень: внезапный, как лихорадка, долгожданный, словно весна, азарт охоты накрыл его с головой.
– Я же рассказывал про их огромную пушку. Ну, соорудили, и что? Палили по ним месяц кряду, но снаряды-то летят не по прямой, вот и не добивают.
Мускус уронил бинокль на грудь. Теперь, на фоне серебристого зеркала, озера Лимны, вздымающегося в небо по ту сторону от города, летун был виден яснее ясного.
– Подожди. Подпусти поближе, – взволнованно посоветовал Кровь.
– Будем время тянуть, он к тому времени, как Аквила туда доберется, намного дальше успеет уйти.
– А что, если…
– Отойди. Бросится на тебя, тебе конец.
Ухватившись свободной рукой за султанчик из алых перьев, Мускус сорвал с головы орлицы клобучок.
– Лети, орля!
На сей раз дело обошлось без колебаний. Расправив громадные крылья, орлица взвилась ввысь со свистом, достойным смерча, на миг испугавшим даже Мускуса. Напрягая все силы, могучая птица достигла крыши, и пару секунд спустя, подхваченная токами воздуха, обернулась гагатово-черным геральдическим орлом на фоне слепящей лазури озаренного солнцем простора небес.
– Может, она кроликом налопалась досыта?
– Этим крольчонышем? – рассмеявшись, возразил Мускус. – Это ж был самый маленький из всех, что у нас имеются. Только сил ей прибавит.
Тут он во второй раз со времени их знакомства взял Кровь за руку.
– Думаешь, она его видит? – как можно спокойнее, охваченный дикой радостью, но делая вид, будто ничего особенного не произошло, полюбопытствовал Кровь.
– Еще как, лохмать его, видит. Она все видит, но если прямо к нему направится, спугнуть может. Сейчас подымется выше и сверху, со стороны солнца, зайдет, – объяснил Мускус и, сам того не сознавая, поднялся на цыпочки, чтоб оказаться хоть на три пальца, но ближе к своей любимице. – Сшибет, как гуся. Как жирного гуся, вот увидишь. Они свое дело знают с рождения. Гляди.
Бледное, миловидное лицо его исказила улыбка, дьявольские глаза заблестели подобно черному льду.
– Гляди, гляди, олух старый, лохмать твою…
Заметив орлицу далеко внизу, на севере, Илар прибавил скорости. Безусловно, фронт, отмеченный линией титанических облаков, представлял немалый интерес, возможно, многое значил, но пролегал в двух сотнях лиг от него, если не более, и вполне мог не достичь этих иссохших, раскаленных земель вовсе. Индекс… здесь – сто пятнадцать, по большей части протяженности солнца – сто девять, а с сезонной поправкой…
«Здесь – сто восемнадцать», – мысленно сверившись с календарем, подсчитал он.
Об орлице он уже позабыл.
