– Так вот, вышла я наружу, понимаешь? Гляжу, вокруг вовсе не город, не Солнечная улица и не одна из других, а те края, куда я маленькой бегала за жерухой, и нет со мной никого. Нашла то заведение, с зонтиками, а под зонтиками – столики, выпила то ли три, то ли четыре порции, и тут прилетает эта громадная черная птица, прыгает вокруг, тараторит что-то, почти как человек. Я в нее стопочкой швырнула, и меня выставили.
Чистик поднялся на ноги.
– Ты в птицу стопкой попала? Э-э, лохмать твою, нет, конечно. Идем. Показывай, где тут это заведение с зонтиками.
Путь к киновии преграждал крутой склон, поросший кустарником. Карабкаясь вниз, Шелк расцарапал лицо и ладони, изорвал одежду о шипы и острые обломки ветвей и, наконец, переступил порог. Майтера Мята, изрядно хворая, лежала в постели, и Шелк ненадолго обрадовался этому, совсем позабыв, что из мужчин в киновию вправе войти только авгур и лишь затем, чтоб даровать одной из ее обитательниц прощение богов. Снова и снова бормотал он их имена в уверенности, что и на сей раз о ком-то да позабыл, пока в киновию следом за ним не явился невысокий, пухлый аколуф (вроде бы соученик, однако по схоле Шелк его не запомнил) с известием: всем им-де нужно нанести визит Прелату, живущему на той же улице и также всерьез расхворавшемуся. Майтера Мята немедля поднялась с постели и объявила, что тоже пойдет к Прелату, однако под ее розовым пеньюаром не оказалось совсем никакой одежды – лишь металл тела, глянцевито поблескивавший сквозь тонкую ткань. Кроме того, пеньюар насквозь пропитался приторным ароматом масла из синей стеклянной лампадки, и Шелк велел сибилле одеться как подобает, прежде чем куда-либо идти.
На этом они с невысоким, пухлым аколуфом покинули киновию. Снаружи лил дождь – обильный холодный ливень, под которым Шелк тут же промерз до костей. На улице ждал паланкин с шестеркой носильщиков, и оба они заспорили, гадая, кому он может принадлежать, хотя Шелк был уверен, что хозяйка его – майтера Мрамор. Носильщики оказались сплошь стариками, один – слепцом; ветхий, выцветший, весь в прорехах, полог промок под дождем насквозь. Постыдившись требовать от стариков нести их, Шелк с аколуфом двинулись вдоль улицы к огромной белой постройке без стен, под крышей из тонких белых пластин, поставленных на ребро в ладони одна от другой, великое множество белой мебели внутри едва оставляло место, чтобы войти. Выбрав себе по креслу, Шелк с аколуфом уселись ждать.
Вышедший к ним Прелат оказался Мукор, безумной дочерью Крови. Сидя с ней под дождем, неудержимо дрожа, они начали обсуждать дела схолы: Мукор завела разговор о некоем затруднении, коего не могла разрешить сама, а обвиняла в нем Шелка…
Промерзший, окоченевший, Шелк сел, скрестил руки, сунув озябшие пальцы под мышки.
– Впереди будет суше, – заверила его Мукор. – Встретимся там, где спят био.
Прозрачная, словно вода, она сидела поверх водной глади, скрестив под собою ноги. Шелк раскрыл было рот, чтоб попросить ее вывести его из подземелий, однако при первых же звуках его голоса Мукор исчезла вместе с остатками сна, оставив на воде лишь отблески ряби, зеленоватой, словно болотная слизь. Если неподвижная чистая вода и отступила, пока он спал, перемены Шелк не заметил. Сняв чулки, он связал шнурками ботинки, повесил их на шею, повязку запихал в карман риз, полы риз затянул узлом вокруг пояса, а штанины брюк закатал до отказа вверх, уверяя себя самого, что ходьба вмиг поможет согреться, что, войдя в воду и продолжив путь, он непременно взбодрится.
Вода, как он и опасался, оказалась жутко холодной, но неглубокой. Казалось бы, сам холод леденящей кожу влаги должен поумерить боль в сломанной лодыжке, но всякий раз, стоило наступить на поврежденную ногу, кость отзывалась болью, будто пронзенная тонкой стальной иглой.
Негромкий плеск на каждом шагу пробуждал к жизни новые и новые светочи, освещавшие коридор далеко впереди, но, увы, весь он, куда ни достигал свет, был затоплен. Повредит ли вода повязке, Шелк точно не знал, но на самом деле не слишком-то в это верил: люди, которым хватило смекалки смастерить такое устройство, наверняка сумели защитить его от случайного намокания. Однако повязка принадлежала не ему, а Журавлю, и Шелк, пусть даже готовясь ради спасения мантейона обобрать Журавля до нитки, не желал рисковать исправностью его повязки только затем, чтоб уберечься от пустяковой боли.
Пройдя какое-то расстояние, он вдруг сообразил, что вполне может немного согреться, освежив повязку и снова спрятав ее в карман, и для пробы несколько раз хлестнул ею по стене коридора. Результат оказался в высшей степени удовлетворительным.
