Край амбразуры меж двух мерлонов показался клином, вогнанным в спинной хребет. Изо всех сил отталкивая хищный крючковатый клюв птицы подальше от лица и глаз, Шелк выдернул из-за веревки топорик, однако пястная кость птичьего крыла ударила по предплечью, что твой молоток, и выбитый из руки топорик зазвенел о каменные плиты террасы далеко внизу.
Второе крыло белоглавого угодило Шелку в висок, и тут-то иллюзорная природа чувственного мира проявила себя во всей красе: мир съежился, обернувшись неестественно яркой миниатюрой, а Шелк отпихивал, отпихивал его прочь, пока миниатюра не угасла, растворившись во тьме.
Казалось, перед затуманенным, блуждающим взором Шелка проплывает весь круговорот от края до края: высокогорья, равнины, джунгли, иссохшие степи, саванна и пампа… Игрушка сотни досужих ветров, швыряемый токами воздуха из стороны в сторону, но совершенно спокойный, он летел над всем этим с такой скоростью, на такой высоте, что голова шла кругом. Грозовая туча легонько толкнула в плечо; далеко-далеко, шестью дюжинами лиг ниже, промелькнул, точно черная стрекоза с полупрозрачными ажурными крыльями, одинокий летун…
Но вот черная стрекоза исчезла в еще более черной туче, в завесе далеких голосов, в густой волне запаха мертвечины.
Поперхнувшись собственной рвотой, Шелк закашлялся, сплюнул; ужас, взвившийся ввысь с вращающейся внизу земли, вцепился в него, точно сокол в добычу, вонзил ледяные когти в самые важные, самые уязвимые места. Стоило моргнуть, весь круговорот в мгновение ока перевернулся вверх дном, словно подхваченная ветром корзина или бочонок на гребне штормовой волны. Небесные земли, мирно плывшие своим путем, поднялись на дыбы; неровная, неподатливая твердь, служившая ему ложем, ухнула вниз. Закружившаяся сильнее прежнего, голова загудела, заныла, плечо и обе ноги опалило, точно огнем.
Подхлестнутый болью, Шелк приподнял голову, сел.
Губы его оказались мокры от слюны пополам с блевотиной, а перепачканные черные ризы, казалось, провоняли ею насквозь. Неуклюже утерев онемевшими пальцами рот, Шелк вытер ладонь о подол и вновь сплюнул. В левое плечо больно впился серый каменный угол мерлона. Птица, с которой он бился, тот самый «белоглавый», о котором предупреждала Мукор, исчезла, как не бывало.
«А может, – подумалось Шелку, – эта ужасная птица мне просто почудилась?»
Поднявшись, он пошатнулся и рухнул на колени. Веки сомкнулись сами собой. Да, все это ему просто приснилось. О боги, каких только кошмаров не породит измученный, истерзанный разум… ужасная птица; слепящие взоры рогатых зверей; несчастная, худая как щепка безумица; черная веревка из конского волоса, слепо взвивающаяся к новым и новым высотам; безмолвный лес; дюжий грабитель с парой наемных ослов; мертвое тело, распростертое под покачивающимся лампионом, свисающим с потолка… однако теперь он проснулся, наконец-то проснулся. Ночь миновала, он стоит на коленях возле собственного ложа в обители авгура на Солнечной улице, снаружи вот-вот забрезжит ростень, наступит сфингица, а значит, ему уже пора возносить утреннюю молитву Воительнице Сфинге.
– О божественная повелительница разящих клинков и войск, собирающихся под знамена… мечей и…
Тут он, терзаемый новым приступом рвоты, рухнул ничком, едва успев опереться ладонями о теплую ребристую черепицу.
Во второй раз Шелк, наученный горьким опытом, попробовал встать, лишь убедившись, что, поднявшись на ноги, не упадет. Еще до того, как ноги хоть немного окрепли, пока он, дрожа всем телом, лежал у зубцов, утренняя заря, померкнув, угасла. Ночь… снова ночь… ночь фэалицы, и несть ей конца. Дождя бы… дождь омоет лицо и одежду, очистит мысли… Подумав об этом, Шелк принялся молить о дожде – по большей части Паса с Фэа, но и Сциллу, конечно, тоже, ни на минуту не забывая, сколь много людей (причем куда лучше его) взывали к богам по много более важным поводам. Сколь долго они молились, сколько принесли посильных (а посему крайне скудных) жертв, омывая образы Всевеликого Паса средь гибнущих садов, средь иссохших полей кукурузы, и что же? Не вымолили ни капли.
Ни капли дождя, ни даже раската грома…
Откуда-то издали донеслись взволнованные голоса, через слово поминающие Иеракса. Видимо, кто-то умер – возможно, человек, а может, зверь.
– Иеракс… Иеракс, – повторял Перышко в палестре неделей или двумя раньше, силясь припомнить какой-либо факт, связанный со знакомым именем Бога Смерти. – Иеракс – он как раз средний.
– Средний из сыновей Паса с Эхидной, Перышко, или из всех их детей?
– Из всего их семейства, патера. У них же всего двое мальчишек, – отвечал Перышко, также один из двух сыновей в семье. – Иеракс и Тартар.
Умолкнув, Перышко замер, со страхом ожидая поправки, но он, патера Шелк, улыбнулся, кивнул в знак одобрения.
– Тартар – самый старший, а Иеракс – самый младший, – осмелев, продолжал Перышко.
Мерный кубит майтеры звонко щелкнул о кафедру.
– Просто «старший и младший», Перышко: ты же сам сказал, что их всего двое.
– Иеракс… Иеракс! – воскликнул кто-то далеко внизу, по ту сторону зубцов.
