– Тише! – Гузель снова взяла Федю за руку. – Ты правильно все говоришь. Но почему ты считаешь, что твой город другой?
– Ну, я же сказала только что! – Федя даже повысила голос от отчаяния. – Он словно бы болен!
– Подожди, – спокойно остановила ее Гузель. – Город твой не болен. С ним все хорошо, раз в нем есть ты и много таких, как ты. Я знаю, что говорю. Послушай. Просто это ты ищешь свое место в нем. Только свое. Понимаешь меня?
– Кажется, да, – прошептала Федя.
Гузель улыбнулась ей и продолжила:
– Но послушай. Мой отец пас в горах овец и рассказывал: вершины гор видны издалека, но дорог к ним не видно. Перед тобой лишь петляющая тропа, и, куда она ведет, только Аллаху известно. Но если ты хочешь достигнуть вершины, ты должен просто идти. Шаг за шагом до поворота. И дальше. Бывает, кажется, что ты в тупике, иногда приходится самому протаптывать, даже прорубать тропу, а порой спускаться вниз. Чаще всего ты даже не видишь свою вершину: мешают склоны, но ты знаешь, что она есть, и веришь, что тебе туда нужно. И если так, дойдешь. Шаг за шагом. Понимаешь? Шаг за шагом. Надо только начать идти. Ни горы, ни пропасти не виноваты, что ты не видишь вершину, но смотри внимательно: они подсказывают.
– Откуда я знаю, где моя тропа? – раздосадовано спросила Федя.
– Знаешь, – улыбнулась Гузель, – ты ведь живешь. Ходишь в школу, мечтаешь стать писателем! Ты задаешь себе такие сложные и серьезные вопросы. Значит, ты уже на своей тропе. И город тоже подсказывает. Просто помни: шаг за шагом – и увидишь…
Последнее слово потонуло в реве сирены «скорой», которая выскочила из-за угла. Врачи быстро осмотрели избитого парня. Уверили его мать, что им обоим сильно повезло, но требуется врачебное наблюдение, и увезли их с собой. Федя осталась одна на перекрестке. Она оглянулась на мост – он все еще был закрыт туманом.
– Ну и что, что туман, – буркнула Федя. – Нужно идти. Шаг за шагом.
Она решила идти прямо, никуда не сворачивая, к Литейному проспекту и ни на что не обращать внимания. Ведь это ее город. От этой мысли Федю слегка замутило. Сама фраза – «Это мой город», – которую Федя с гордостью бросала в лица своим ничего не желающим понимать одноклассникам, теперь казалась ей ужасной. Грязной. Агрессивной. Не имеющей ничего общего с великой любовью. Как о вещи какой-то: это моя шапка, моя тетрадка, мой мобильник – что хочу, то и делаю. «Нужно не так, нужно как-то по-другому», – думала Федя. Ведь эти гопники вовсе не чувствуют себя гостями на постоялом дворе. Они-то как раз хозяевами себя считают. Как на своей кухне. В том-то и дело, что как на кухне, а не в парадных залах дворца или музея. Не постоялый двор теперь ее Питер, а кухня, неопрятная, неухоженная, где не изысканные блюда готовят, а так, что придется: подгнившую картошку и подтухшую корюшку. Так делать-то что с этим всем? Какие шаги? Отмыть, отдраить, выбросить все, что испорчено? Как? И кто это будет делать? Губернатор? Не смешите! Я? Тринадцатилетняя школьница? Еще смешней! Так это я сегодня тринадцатилетняя. А завтра? А через год? А за десять лет, как Гузель сказала, – шаг за шагом, даже если не видишь вершины! Цель ведь есть. И время есть. Иначе Питер, родной, любимый, не стучался бы в мою душу. Он знает, что я могу найти ответ. И я, наверное, уже знаю. То есть я знаю, что точно узна́ю.
Федю переполнил восторг, словно великое откровение снизошло. Так бывает, когда еще не решил труднейшую задачу, но уже понял, как действовать, когда еще не придумал все сочинение, но основная мысль, никогда никем не высказанная, уже заворочалась в твоей голове; так бывает, когда вдруг сам сочиняется стих или музыка. И Федя остановилась, чтобы взглянуть в предполагаемые глаза синему туману.
И в этот момент она услышала:
– А вот и чикса!
Перед ней на расстоянии вытянутой руки, слегка покачиваясь от избытка пива или от игры тумана, стоял давешний гопник и сально улыбался.
– Пацаны! – гаркнул он. – Наша телка нашлась!
Федя попятилась и почувствовала, что уперлась лопатками в ограждение моста. Она невольно взглянула за спину, вниз. Там бурлила Нева. Туман словно рассеялся. И вокруг все прояснилось.
Гопник подмигнул Феде:
– Ща братанчики подойдут. Не скучай, соска!
Федя ухватилась обеими руками за перила. Она готова была перепрыгнуть ограждение и броситься в воду, как только братанчики появятся. Готова ли? Страх парализовал ее. Она поняла, что не сможет даже пошевелиться, даже позвать на помощь. Да и кого звать-то? Она хорошо представляла себе,
– За что-о?.. – простонала она, обращаясь то ли к гопнику, то ли к Питеру.
Пацан не разобрал слов:
– Чо? Чо? Ща, погодь.
Он сделал шаг в сторону приближающегося топота и скрылся в невесть откуда вновь обрушившийся туман.
Федя замерла. Руки продолжали неистово сжимать перила, словно хотели проникнуть внутрь металла. А туман все наползал, и Федя перестала различать побелевшие костяшки пальцев. Туман вползал внутрь Феди, холодной, мокрой лапой проникал в душу. И вдруг неожиданно для себя, ничего уже не соображая, она крикнула:
– Кирилл! Кирилл!
