В 1921 г. Булгаков все же приезжает в Москву, чтобы там жить и работать. В 1922 г. поступает на службу в газету «Гудок». Из воспоминаний К. Паустовского: «Легкость работы Булгакова поражала всех (…). Это – брызжущий через край поток воображения (…). В то время Булгаков часто заходил к нам, в соседнюю с „Гудком“ редакцию морской и речной газеты „На вахте“. Ему давали письмо какого-нибудь начальника пристани или кочегара. Булгаков проглядывал письмо, глаза его загорались веселым огнем, он садился около машинистки и за 10–15 минут надиктовывал такой фельетон, что редактор только хватался за голову, а сотрудники падали на стол от хохота. Получив тут же, на месте, за этот фельетон свои пять рублей, Булгаков уходил, полный заманчивых планов насчет того, как здорово он истратит эти пять рублей. (…) Однажды зимой он приехал ко мне в Пушкино (…). А через полчаса Булгаков устроил у меня на даче неслыханную мистификацию, прикинувшись перед не знавшими его людьми военнопленным немцем, идиотом, застрявшим в России после войны. Тогда я впервые понял всю силу булгаковского перевоплощения. За столом сидел, тупо хихикал, белобрысый немчик с мутными пустыми глазами. Даже руки у него стали потными. Все говорили по-русски, а он не знал, конечно, ни слова на этом языке. Но ему, видимо, очень хотелось принять участие в общем оживленном разговоре, и он морщил лоб и мычал, мучительно вспоминая какое-нибудь единственное, известное ему русское слово. Наконец его осенило. Слово было найдено. На стол подали блюдо с ветчиной. Булгаков ткнул вилкой в ветчину, крикнул восторженно: „Свыня! Свыня!“ – и залился визгливым торжествующим смехом. Ни у кого из гостей, не знавших Булгакова, не было никаких сомнений в том, что перед ними сидит молодой немец к тому же еще полный идиот. Розыгрыш длился несколько часов, пока Булгакову не надоело и он вдруг на чистейшем русском языке не начал читать „Мой дядя самых честных правил“».
Третий ведущий :
К 1923 г. Михаил Булгаков, по его собственному выражению, «возможность жить уже добыл». Его фельетоны и очерки получают широкую известность. В них – половодье авторских чувств: искренняя радость оттого, что жизнь налаживается, возвращается в нормальное русло. «Москва краснокаменная», «Самогонное озеро», «Сорок сороков», «Столица в блокноте» – все эти вещи не утратили актуальности и в наше время. Свои чувства и настроения автор, как правило, старался выражать в юмористической форме.
Учитель :
Предлагаем вашему вниманию сценку по рассказу Булгакова «Неделя просвещения».
Военком :
– Сидоров!
Сидоров :
– Я!
Военком :
– Ты неграмотный?
Сидоров :
– Так точно, товарищ военком, неграмотный!
Военком :
– Ну, коли ты неграмотный, так я тебя сегодня вечером отправлю на «Травиату!»
Сидоров :
– Помилуйте, за что же? Что я неграмотный, так мы этому не причинны. Не учили нас при старом режиме.
Военком :
– Дурак! Чего испугался? Это тебе не в наказание, а для пользы. Там тебя просвещать будут, спектакль посмотришь, вот тебе и удовольствие.
Сидоров :
– А нельзя ли мне, товарищ военком, в цирк увольниться вместо театра?
Военком :
– В цирк? Это зачем же такое?
Сидоров :
– Да уж больно занятно… Ученого слона выводить будут, и опять же рыжие, французская борьба…
Военком
– Я тебе покажу слона! Несознательный элемент! Рыжие… рыжие! Сам ты рыжая деревенщина! Слоны-то ученые, а вот вы, горе мое, неученые! Какая тебе польза от цирка? А? А в театре тебя просвещать будут…
Сидоров :
– Ну, Пантелеев, ты тоже неграмотный, получай и ты билет в театр.
Военком :
– Ну, рассказывайте, что видели в театре!
Сидоров :
– Ну, купили мы с Пантелеевым три стакана семечек, пришли в «Первый советский театр».
Пантелеев :
– Сели, просидели часика полтора, пока представление не началось, по стакану семечек съели.
Сидоров :
– Потом, смотрю, лезет на главное место огороженное какой-то. Усы, бородка с проседью и из себя строгий такой. Оказывается, это дери
Пантелеев :
– Диррижер сразу два дела делает – и книжку читает, и прутом размахивает – в грамоте не последний человек. А оркестр нажаривает.
Сидоров :
– А тем временем занавеска раздвинулась, а на сцене – дым коромыслом! Которые в пиджаках кавалеры, а которые дамы в платьях, танцуют, поют. Ну, конечно, и выпивка тут же и в девятку то же самое.
Пантелеев :
