Начинается новая история, которая служит как бы эпилогом моей повести о Вольной философской ассоциации. В самом конце 22-го года, когда я попал в Берлин, я никак не ожидал встретить там Андрея Белого. Я предполагал, что, выбравшись за границу, Борис Николаевич сразу поедет и остановится в городке Дорнах под Базелем, столице антропософии, где жили не только Штейнер с женой, но и ближайшие друзья его и соратники по антропософии. Но он не поехал в Дорнах, а поселился в Берлине. Он стал колебаться в своей глубокой вере в вождя антропософии Штейнера. У него возникла мысль заново начать в Берлине нечто похожее на нашу Вольфилу[436]. В надписях на его книгах, которые он дарил мне тогда, помимо личного доброго чувства ко мне явно выражены чувства «совольфильства». Каково же было мое удивление, когда вскоре после моего приезда в Берлин мне сообщили, что Бориса Николаевича можно всегда найти в кафе «Прагер Диле»[437], что Белый совсем не тот, которого мы знали в России. С ним что-то случилось, произошла перемена[438]… Все, что мне о нем говорили, я чувствовал, было наполовину клеветой. Во всяком случае, было какое-то злорадство, враждебность не только по отношению к Белому, но и ко всему тому новому в русской мысли, к чему Белый принадлежал, из чего он вырос. Враждебность, потому что именно в эмиграции все несчастья русского государства за последнее десятилетие в первую очередь ставились в вину этому передовому, новому направлению во всех областях творчества и политики. А кем бы ни был Белый как писатель, он, безусловно, принадлежал к этому новому, передовому течению. Вначале я надеялся, что в слухах о Белом было больше черной клеветы, чем правды. Не могу сказать, что я пришел в первый раз в «Прагер Диле» с ровно бьющимся сердцем. «Прагер Диле» — кафе в Берлине на Прагер-плац в стиле немецких кафе послевоенного времени, где веселилась разнообразная публика: немецкие патриоты, оплакивающие поражение Германии, вперемежку с русскими эмигрантами, оплакивающими падение царской России. В «Прагер Диле» была площадка для танцев, подавались алкогольные напитки. Когда я прошел через вращающиеся двери «Прагер Диле» и сразу же заметил в углу налево полуседую, лысеющую голову Бориса Николаевича, в тесном кругу очень странных людей, с какими-то, я бы сказал, рылами, а не лицами, у меня сжалось сердце. Подробности этой первой встречи с Борисом Николаевичем в Берлине навеки запечатлелись в моей памяти. Он заметил меня сразу же, когда я подошел чуточку поближе. Первым жестом его был жест недоверия. Я чувствовал, что он смотрит на меня как на привидение: «Не может быть! Здесь? В „Прагер Диле“? На этой танцплощадке — Вольфила?!» Для него я был воплощением нашего содружества. «Уму непостижимо!» Я подошел поближе и увидел, как за его спиной какой-то человек, показавшийся мне не совсем незнакомым, толкнул в бок другого, сидящего рядом на зеленом бархатном диванчике, и кивнул в сторону Белого. Мне показалось, что за ним тут установилась репутация какого-то клоуна. Если не ошибаюсь, кажется, у Леонида Андреева есть клоун, который все время получает пощечины[439]. Белый щупал воздух растопыренными пальцами мне навстречу, как если бы хотел удостовериться в том, что я не привидение. В то же время он как-то все шлепал губами, будто хотел вспомнить какое-то слово и не мог. Я не услышал, а скорее понял, что это было мое имя и отчество. И когда я воскликнул: «Борис Николаевич, дорогой», он назвал меня по имени и отчеству, обнял, и горькие слезы покатились по его щекам. Это была не радость встречи, не оплакивание беды, весть о которой я ему принес, — это было сознание своей собственной беды, слезы стыда за свое положение, за свое несчастье! Когда мы сели с ним за отдельный столик, к нам сейчас же подошел один из сидевших с ним раньше, высокого роста, безупречно одетый человек, и, злорадно улыбаясь, надменно сказал: «По-моему, мы с вами никогда раньше не встречались». Белый засуетился: «Это Илья Григорьевич Эренбург». Эренбург тогда тоже был эмигрантом как будто. Он много раз то эмигрировал, то приезжал за границу честным беспартийным гражданином Советской России. Бог знает, кем он был? Кончил он жизнь прославленным русским писателем. Мне показалось, что по отношению к Белому Эренбург был безжалостен. Мне он сказал: «Я вижу, вы приятели, скажите Борису Николаевичу, что ему вредно так долго засиживаться в „Прагер Диле“». И опять на лице его появилась та же надменная улыбка, как будто он хотел сказать: «Кто бы ты ни был, ты лучшего не заслуживаешь, чем то, чтобы тебя ошельмовать и обесчестить». Думаю, он знал что-либо о нашей совместной работе с Белым. Когда Эренбург ушел, Борис Николаевич сказал: «Вы знаете, я должен еще расплатиться, а потом — на свежий воздух». Когда ему подали счет за напитки за один этот вечер, я понял, что по меньшей мере он должен был быть очень пьяным, а Борис Николаевич страдал сердечными припадками, ему это было вредно. Отчего же он запил? Ясно, что мне не хотелось продолжать наш разговор в этой обстановке. Я только спросил его, где он живет в Берлине. Когда он назвал пансион на Виктория-Луиза-плац неподалеку от кафе «Прагер Диле», я предложил проводить его и сговориться о следующей встрече. Какая это была горькая встреча с председателем Вольного философского содружества, который готов был на риск, чтобы только выбраться за границу! Я понимал, что нечто трагическое случилось с ним здесь, но, вероятно, он сам без лишних расспросов расскажет мне об этом. Шатаясь, Белый прошел это очень небольшое расстояние между «Прагер Диле» и его пансионом. Я боялся пустить его одного по лестнице, но он заверил меня, что его комната всего только на третьем этаже и он без труда доберется туда один. Он как-то все-таки ориентировался. Однако я попросил его: «Борис Николаевич, позвольте я поднимусь с вами по лестнице». Он вдруг заявил: «Нет, нет, я не хочу. Это не Вольфила». Я понял, что мое присутствие все еще внушает ему чувство стыда: «Вот до какой жизни дошел!..» Дверь за ним захлопнулась.
