???
Я сумел договорится со своим самолюбием по поводу разрыва с Катей Мороз. Причиной тому послужила замена новогодней ночи на вечер 13-го января и замена дачи майора Пятницы в Переделкино на его квартиру. "Катя, мы встречаемся каждый день. Почему мы не можем быть вместе на Новый Год.." — взмолился я. "Потому, что Новый Год — это ночь", — отрезала Катя… У меня просто не хватает слов, чтобы описать это самонаебательство! Это была такая замена Нового года, как если бы вам в каком-нибудь фешенебельном ресторане вместо чашечки espresso принесли стакан разбавленного и холодного к о ф е й н о г о напитка "Арктика"!..
Мы никак не могли остановить такси, и нас подбросил какой-то частник. Как назло, я еще забыл, как подъехать к «пьяному» дому майора Пятницы на Новокузнецкой, и мы долго кружили. У меня вконец испортилось настроение. По пути я ей рассказывал про Пятнитскую Луизу — этот феномен выдержки, хладнокровия и терпимости. Луиза просидела всю ночь, как истукан, на кухне в темноте, пока майор трахал в комнате ее сокурсницу, дождалась, пока та утром уехала, и, не задумываясь ни на минуту, вернулась к Пятнице. На меня это произвело неизгладимое впечатление. Такого я еще не видел.
— Дима! А я тоже — "телка?" — полукокетливо спрашивает Катя, закусив нижнюю губу.
— Да, — говорю. Но думаю «нет».
За этот вечер она так достала меня своей холодностью, что я готов был уйти в монастырь и до конца своих дней петь четвертый псалом. Она постоянно отвлекалась, и, казалось, ее мысли витали гдето в Западном полушарии. Пила мало, но курила одну сигарету за другой. единственное, что, может быть, ее оправдывало, так это то, что жрать было всего ничего: вареная картошка, севрюга и зеленый горошек. А есть она любит жутко! — ест много, да еще к тому же ужасная привереда.
Я хотел показать несколько карточных фокусов, но с таким настроением не мог сделать даже примитивный двойной вольт. Фокусник Фрид — мой карточный учитель, сказал бы: "Дайте ему в руки стеклянный хуй, так он и его разобьет и руки поранит!"
Пятница завел будильник на полночь, а в 11 перевел стрелки на час вперед. Мы дружно подняли бокалы с шампанским, в котором мне хотелось утопиться.
В такси я пожалел, что у нас нет пуленепробиваемого стекла между салоном и местом водителя, как в машине Бормана, потому что тихо говорить я уже не мог. Пять минут я готовился и, когда мы подъехали к площади Ногина, сказал:
— Катя! Я попал в дикий переплет.
— Что случилось? — заботливо спросила Шкатулка таким тоном, будто подумала, что от меня забеременели восемь школьниц.
— Я люблю тебя, Катя! — выпалил я, взял ее руку, стянул перчатку и стал целовать. Мне показалось, что ее рука лежала в морозильнике. Но в какой-то момент я почувствовал, что Катя тоже женщина, а не мумия, и, вероятно, преступил границу дозволенного. Она моментально отдернула руку — на все, что касается секса для меня наложено абсолютное табу.
— Когда мы выйдем из машины, я тебя поцелую, безоговорочно сказал я. Катя молчала. Вероятно решила, что такому зануде, как я, легче уступить, чем доказать, что не хочешь.
Я попросил водителя подождать, безуспешно попытался исполнить в лифте угрозу, пока он тащился до третьего этажа, вернулся в машину и уехал домой.
???
С Забором я встретился первый раз в феврале 1982 года, хотя мы были наслышаны друг о друге довольно давно. Мне позвонил Хан, пригласил меня с Анечкой в бар и сказал, что будет с девушкой. Девушкой оказался Забор. Он уселся за столик и сразу, "с пылу-с жару", стал рассказывать о своем очередном несчастье — ему опять не удалось уговорить отдаться какую-то девицу. Забор мне понравился. В нем не было хановско-скорпионовской наглости и позерства, а была какая-то тихая, вкрадчивая «просачиваемость». Впоследствии Картина, злая на язык хановская жена, прозвала его "тихий блядун".
Зная о нашем «матриархате» и о том, что я поеду в гости даже к Ясеру Арафату, если Катя соблаговолит составить мне компанию, Забор позвонил моей платонической girlfriend (с моей подачи) и пригласил нас в гости. Катя согласилась. А мне могла бы отказать. (А Забор, если бы родился на Западе, скорее всего, был бы сутенером).
Пока мы дошли до Рижской, Катя прожужжала мне все уши моей самой любимой фразой: "Дима! Возьми такси!" Но если уж я уперся, меня ничем не прошибешь. Мы проехали шесть остановок в лучшем в мире метро (в вагоне стоял синтетический запах французских духов, перегара, немытых подмышек и сухой колбасы), прошли километра два по абсолютному бездорожью, после чего попали к Забору.
Я устаю подробно описывать каждую встречу. У меня неплохая память, и я помню каждую Катькину фразу, каждый взгляд и каждый жест. Но лучше всего я помню, во что она была одета. В этот день она наконец-то нашла применение имеющим ко мне некоторое отношение бусам.
Весь вечер нам гадала Заборовская прабабка, которая была старше ХХ века. Впрочем, я бы предпочел, чтобы Кате гадал м-р Финбоу из "Смерти под парусом" Ч. Сноу. Уж он бы вытянул из нее не меньше, чем из Эвис Лоринг.
