– На-а-а-айс, – отреагировала она. – Ты быстро научишься!
– К-к-класс, – неуверенно сказал он сам себе. И добавил в чат: «Но как пидор».
– А что такого, – пожала плечами Дженни. – В Питере все так ходят. Парни и ногти красят, и брови корректируют. Тебе бы, кстати, не помешало.
Наум удивленно посмотрел в зеркало на свои брови.
– Чего делают?
– Ну выщипывают, чтобы линия была тонкая. Я тебе покажу.
Дженни пощелкала ногтями по экрану и показала инстаграм[2] какого-то парня. У того и правда были и ногти черные, и глаза подведенные, а еще длинная нитка бровей – ну пидор пидором.
– Фу, – для проформы сказал Наум, но как-то неуверенно.
– Ну мне-то можешь не пиздеть, – с улыбкой ответила Дженни, и Наум не понял, о чем она говорит.
– Чё?
– В Питер тебе надо, Наумчик, – сказала Дженни. – Смотри!
Она провела пальцем по его скулам – сначала по одной, потом по другой, – и его лицо заблестело улиточным перламутровым блеском, а сверху проступили блестки, переливаясь то зеленым, то синим.
– Там таких, как ты, много. Серьезно говорю.
– Я стендапером быть хочу, – зачем-то сказал вдруг Наум.
– А ну-ка пошути! – засмеялась Дженни, и Наум как-то сразу сдулся, судорожно вспоминая шутки.
Но Дженни его спасла.
– Да ладно, шучу я. Я тоже стендапер, ага?
И они рассмеялись. Наум мог поклясться, что слышал этот смех прямо вот тут, в гараже, и не сам же он, в конце концов, себя разукрасил клоуном, это она, Дженни, и она же, шутя, столкнула его со стула, а он схватил ее за руку, и они упали на топчан, который стоял сзади, попадали, прямо как кегли. И дальше стало темно, и Наум положил телефон на грудь, а сам расстегнул молнию на джинсах, как будто это сделала Дженни, и в это мгновение он видел перед глазами ее лицо – серьезное, и фиолетовые стрелки, и она не сняла ботинки, вообще ничего не сняла, потому что он этого никогда не видел и не мог представить, зато рука – рука у нее была замечательная, это точно, и она спросила его: хочешь вот так? И Наум ответил: хочу, и она засунула руку ему в трусы, и там что-то такое делала, отчего в гараже вспыхнули звезды – прямо на потолке, среди паутины и ржавых гвоздей. А может, на этих гвоздях они и держались.
И сразу после Дженни сказала:
– А если серьезно, Наум, тебе обязательно надо попробовать со стендапом. У тебя получится.
Наум вытер руку об куртку с внутренней стороны, приложил ладонь к невидимому козырьку и напечатал в чат: «Есть».
На следующий день Дженни сказала ему, что он может повысить ставки и пойти на шмот.
– В смысле пойти? – спросил Наум.
– Ну ты понял, что воровать легко. Точно так же, как банки, ты можешь брать и другие вещи.
– Как?
– Снимай в примерочных магниты. Выбирай магазины с кассами самообслуживания и половину не пробивай. Оставь старые шмотки в кабинке, а в новых выходи. Да мало ли вариантов.
– Но как выходить? Магниты же будут пищать.
– Всему тебя учи) Тебя, что, в гугле забанили? Чтобы не пищали, надо их фольгой оборачивать в несколько слоев. А вообще просто снимай их, и все. Их зажигалкой можно снять.
– Как это?
– Кину туториал.
Что я делаю, спрашивал себя Наум, стоя в сверкающей примерочной в джинсах, которые явно были ему не по карману. Что я делаю, спрашивал себя Наум, доставая из рюкзака фольгу. Обычно мать просто заказывала ему все с доставкой в пункт выдачи и отправляла мерить. Ему даже в голову не приходило, что можно поехать в большой ТЦ и выбрать что-то самому.
Отправил фото Дженни.
«Крышесносно!»
Сердце билось очень быстро. 137 ударов – показывал фитнес-браслет.
Зависимость Хлоя ощущала как необходимость. Любой алкоголь – а чаще всего вино или коньяк – был нужен ей как топливо. Казалось, что, если не выпьет, у нее перестанет получаться все, что она умела, – начиная от приготовления навороченных блюд на узкой Анниной кухне, заканчивая танцами в кафе на углу или даже открытыми уроками, когда приходит Усатая.
Выпив, Хлоя обретала себя. Она не просто могла в этом состоянии многое, она чувствовала, что умеет это и, что самое главное, имеет полное право и готовить, и танцевать, и вообще быть на своем месте.
Выпив, Хлоя не ощущала давления: как будто все то, что обычно требует от женщины деятельного участия – семья, дети, сослуживцы и сам непосредственно мир, – больше не стремится что-то забрать у нее, скорее наоборот, предпочитает давать.
И Хлоя брала.
Любовь, обожание, время. И легкость – самое главное, легкость. Невесомую и невидимую способность следовать своему сердцу.
Это привлекало внимание и впечатляло.
Однажды Хлоя, вернувшись с работы, напевая что-то, готовила на Анниной кухне. В этом узком пространстве в четыре метра, где с одной стороны стоит стол, а с другой – кухонный гарнитур с облупившимися углами, Хлоя представляла, что перед ней не заляпанная рабочая поверхность, на которой едва помещается разделочная доска, окруженная сахарницей, солонкой, таблетками и грязными стаканами, а большая и блестящая, из кулинарных шоу. Что перед ней не типичная кухня типичного блочного дома, а просторная «кьюзин америкэн» с барной стойкой, окном и большим духовым шкафом.