В 7:39 все то же. Анна идет, стараясь не вляпаться в длинные глубокие лужи. В некоторых местах в рваных ранах асфальта по щиколотку. Иногда Анну объезжают автомобили – узкая дорога между домами и сопкой не дает разойтись как следует, поэтому брючины все равно уже покрыты ржавыми брызгами.
Первый урок – те самые «разговоры о важном». Анна обходит острые углы как может, несмотря на угрозы Сусанны Валерьевны.
Половина класса урок «проспит», кто-то поспит прямо на уроке, но Анне тошно даже от одной мысли, что она будет зачитывать «методические материалы», в которые ни секунды не верит.
Поэтому она придумывает, чем занять эти часы. Класс как раз смотрит документалку о Майкле Джей Фоксе и его борьбе с болезнью Паркинсона, когда входит Усатая. К лацкану ее пиджака приколота георгиевская ленточка на манер знака бесконечности.
– Что это у нас? – спрашивает Усатая, стоя в дверях руки в боки. Класс молча встает, как на расстрел.
– Изучаем, – холодно цедит Анна.
– Анна Сергевна, я вам, кажется, уже неоднократно дала понять, что вы должны следовать инструкции, – ледяным тоном говорит Усатая.
Анна кивает.
– Я понимаю, Сусанна Валерьевна. Но тема сегодня уж больно… неоднозначная.
– Однозначная тема, Анна Сергеевна, полностью однозначная. А если для вас это не так, у меня возникают сомнения, что вы можете преподавать. Перед вами дети.
– Вот именно, – тихо вставляет Анна Сергеевна, хотя уже даже дети поняли, что лучше бы ей не встревать.
– Вы меня очень расстраиваете, потому что вы у нас на хорошем счету, а ведете себя вызывающе и неприемлемо, – продолжает отчитывать Усатая, а Анна думает о том, что лето еще не скоро. Долгая мрачная темнота – несколько месяцев кряду. Конские дозы витамина D. Искусственный свет. И никакой любви.