– Ну да, – кивнула Анна. – Ты ж сейчас не электрик, а врач, да?
– Точно, – хихикнул Толя. – Ролевая игра у нас, Анька.
– Блядскую лампу зажги, – сказала она безо всякой улыбки.
– Чего?
– Ну чего ты там?
– Сейчас-сейчас.
Наконец Толя возник над ней с чем-то мокрым в руках.
– Давай, футболку поднимай.
– Что?
– Ну давай, чего как маленькая. Горчичник буду ставить тебе.
– Господи. А их разве не запретили еще?
Анна села и сняла футболку.
– Детский сад какой-то, Толя.
– Помолчи на сеансе!
Анна рухнула на спину, раскинув руки, как морская звезда.
– Убью, если холодный, – сказала она.
– Горячий, тихо.
Толя шлепнул ей на грудь теплое и мокрое нечто – скользкую медузу, с которой текло по бокам.
– Жжется? – довольно спросил Толя.
– Пока не очень, – сказала Анна. – Накрой меня чем-нибудь, холодно же.
Толя накрыл ее пледом, колючим и пахнущим псиной.
– Ты из-под собаки, что ли, плед вынул? Когда вообще уже хозяйка ейная вернется?
– Ну спит он на нем иногда, не ворчи! Ей еще два вечерних платья осталось.
– Господи.
– Ты так часто говоришь «господи», что тебе бы помолиться.
– Шутник.
– Жжет?
– Жжет.
– Сильно?
– Не очень.
– Паленые, наверное. Раньше они ядреные были, помнишь?
– Помню.
– Ну я на кухню пойду, лежи.
– Посуду убери там.
– Угу.
– И лампочки поменяй!
Время тянулось медленно. Анна смотрела в мрачное окно, за которым не было ничего, на заставленную вещами стенку, половина дверей которой не закрывались и висели полуоткрытыми, на стул с неглаженой одеждой – тряпки лежали мятой плотной горой, и с каждым днем она росла все выше, на свои ступни, вылезающие из-под короткого пледа.
– Ну воняет же собакой, – сказала она себе и раскрылась.
Жар накатывал волной – отступал и снова накатывал.
Горчичник ставили с двух сторон – на грудь и на спину, сэндвичем. Аня между слоями – как докторская колбаса. Жгло сначала спину, потом грудь, ужасно чесалось. Но Ане нравилось вот это накатывающее тепло, как в бане прямо, и запах еще – горчица приятно пахнет. Она сразу же представляла себе дымящуюся в масле картошку, пар от ее белого крахмального жара и розовую пышную сосиску, треснувшую посередине. Из сосисочной раны лился в захватанную тарелку жирный блестящий сок, и бабушка говорила: «Возьми к сардельке горчицу», – а Аня говорила: «Ба, это не сарделька, я сардельки не люблю, это же сосиска, и к ней кетчуп лучше».
Ну это потом уже, когда появился кетчуп.
Теперь Анна горчицу не любит. Толя все испортил. Тем, что ест эту горчичку ложками и во все блюда ее кладет – к месту и нет. А Анна все повторяет ему: «Я бы поняла еще, если бы сарделька, но это же не сарделька».
– Печет? – Толя появился из кухни с дымящейся кастрюлей в руках.
– Почти нет уже, – сказала Анна. – А это что?
– А это будешь сейчас над картошкой дышать.
– Господи, – Анна села и сбросила на плед остывший горчичник. – Давай мы просто ее съедим, а?
– Но ты же можешь подышать, а потом съесть, – обиженно сказал Толя, пытаясь сунуть кастрюлю ей под нос.
– Не буду я кашлять и сморкаться в картошку, а потом ее есть!
– Что-то не красное совсем, – сказала Толя, глядя на Анну и ее обнаженную грудь.
– Я слышала, от новых горчичников и не должно быть красное, – заметила Анна, надевая обратно футболку. – Это же тебе не карательная советская медицина, Толь.
– Но хоть эффект есть какой-то? – поинтересовался Толя, следуя вместе с картошкой обратно на кухню.
– Есть эффект, – согласилась Анна. – Конечно, есть. Эффект такой: я увидела, какой кошмар у нас в комнате, и после ужина буду убирать. Может, даже поглажу. Давай картошки мне положи.
– И горчички?
– И горчички.
– Это дело.
– Слушай, а ты посуду так и не убрал, да?
– Ой, прости, забыл.
Забыл.
– А что будет, если я обо всем забуду или превращусь, например, в чудище морское?
– В кого?
– Помнишь, была такая сказка про мать, которая обратилась птицей, потому что ее дети не подали ей стакан воды, когда она заболела?
– Но я же подал тебе тарелку картошки! И я не дети.
– Кстати, где Наум?
– На тренировке! – Толя выглядел так, будто наконец добился от сына результатов, которыми гордился.
– Чего?
– Ну, на шахматах. Представляешь, оторвался от своих игрищ и пошел шахматы двигать по столу.
– Будто это не игрища какие-то опять, – хмыкнула Анна.
– Ну не скажи, это развивает мозг.
– Ну-ну.
– Так-то вот, мать-птица.
– И что? Было бы здорово, если бы вы могли иногда посуду за собой помыть.
– Иногда могли бы.
– Может, сегодня как раз иногда?
– Может.
– Шах и мат.
Анна доела картошку и вернулась в кровать под перегоревшие лампочки.
Толя гремел тарелками. Шумела вода. Анна завернулась в собачий плед и заснула. Во сне она была птицей, во сне она была женщиной, которая входит в воду, вода горячая – накатывает и уходит назад, шаг вперед – два назад, сверху – темное февральское небо, никакой надежды, снизу – бесконечная черная глубина. Вода накрывает ее с головой, а потом отступает, и Анна думает: «Пахнет горчицей, как хорошо – пахнет горчицей».