В автобусе Анна проделывает стандартный ритуал: достает из сумки кошелек, из кошелька проездной, прикладывает к валидатору. Тот довольно мигает. Как пакман, съевший жертву.
Анна садится на свободное место у окна, прямо над колесом, и старается успокоить пульс. Потом достает телефон, набирает Толю:
– Я нашла его, – говорит она. – Я его нашла. Он в Питере. Пожалуйста, съезди за ним.
Анна смотрит в окно, мутное – запотело и поцарапалось. После внезапной встречи с Ильей она прислушивается к своим ощущениям и не находит там ничего, кроме неприязни, которая раздражает ее, словно тесный лифчик, впивающийся в кожу. Она проводит пальцами по лбу – кожу покрыла испарина, хотя на улице стоит мороз. Анна тянет шарф, едва себя не придушив, расстегивает пуховик – все равно душно. Под лопатками дребезжит болезненное напряжение – так бывает всякий раз, когда у нее давление. Все случилось одновременно – и Наум, и Илья. Анна хватается за гадкое это чувство – презрение к человеку, из-за которого всё это – что «это» она, к слову, и сама не знает – происходит с ней.
Вспоминает, как выходит обычно из отельных номеров – холодных и неприкаянных, с дурацкими подушками, пыльными углами, искусственным холодным светом. Грязные эти ковры, которые не оттереть. Всякий раз, покидая их, она чувствует одновременно опустошение, злость, сожаление, нежность и отвращение. Слишком много чувств за одно короткое мгновение. Всякий раз, расставаясь с Ильей, Анна умирает от передоза и становится сама не своя.
Когда Наум протер глаза и вспомнил все, что с ним произошло этой ночью, он пришел к выводу, что прятаться далее невозможно, что единственный выход – позвонить родителям, но тут же понял, что телефона у него больше нет. Он судорожно стал придумывать выход, но выход совсем никак не находился, и хуже всего было то, что с каждой минутой он вспоминал все больше.
– Можно мне п-п-позвонить? – спросил он старушку, которая все еще с нежностью смотрела на него.
– Позвони, – кивнула старушка и осталась сидеть как ни в чем ни бывало.
Науму показалось, что все это не по-настоящему, что все это сон – длинный, дурной и абсурдный, он облизал свои разбитые губы и коснулся синяка на плече – нет, кажется, взаправду.
– У вас есть т-т-телефон? – совершил он еще одну попытку.
– А! – обрадовалась старушка, как будто бы что-то вспомнила. – Нет, телефона у меня нет. Но ты сходи, поищи, – предложила она, кивнув на редких пассажиров электрички.
Наум прикинул, что утром в будний день за город могут ехать только пенсионеры или такие, как он, но стоило попытаться.
Он поднялся, морщась от боли, и спросил старушку, кивнув на пустой и мятый рюкзак:
– П-п-посмотрите?
Просьба была нелепой. Никому в этой утренней стылой электричке не нужен был его рюкзак, тем более в таком состоянии. Но Наум как-то сросся с ним за эти два дня, к тому же нельзя было оставлять здесь ничего своего – чтобы не возвращаться.
Потом он пошел по вагону. У самого тамбура на двухместной лавке спал восточный человек в оранжевой жилетке. Наум решил, что это дворник или какой-то ремонтник. Он часто видел, как восточные люди звонили домой: они всегда держат смартфон перед собой, говорят по видео, громко смеются. Наум потрогал его за плечо.
– Эй, – позвал он негромко. – Эй, вы спите?
Человек в спецовке с трудом разлепил глаза и с удивлением посмотрел на Наума.
– Чё? – спросил человек. – Проверить?
– Что п-п-проверить? – растерялся Наум.
– Документи проверить?
– А. Нет-нет. Мне п-п-просто позвонить. Телефон. У вас есть телефон?
– Телефон? – снова просил человек с той же самой интонацией, что и до этого.
– Позвонить, – Наум перешел к пантомиме – приложил большой и указательный палец к уху. Ему казалось, это международный жест.
– А! – сказал вдруг ремонтник с интонацией, как у старушки. – Ти хочиш звонить?
– Да, – сказал Наум, радуясь, что теперь все наладится. – Хочу. Звонить.
Человек расстегнул свою куртку и выудил оттуда старенький потрепанный смартфон. На экране – фото трех маленьких девочек, тоже восточных.
– Дочи, – довольно объяснил восточный. – Дочи мои.
– Симпатичные, – сказал Наум. – Разблокируете?
Восточный нарисовал пальцем на экране какую-то замысловатую фигуру по точкам и протянул телефон Науму, указывая им на скамейку напротив:
– Здесь сиди. Звони.
Наум подчинился.
Под внимательным взглядом владельца телефона он уставился на девочек. У одной были ярко-зеленые бусы, вторая прижимала мишку к груди, третья, самая маленькая, стояла, насупившись. И у всех троих вились волосы – крупными завитушками, как у него, пока он не побрился.
Ни одного родительского номера Наум не помнил.
– Чё? – спросил восточный.
Наум помотал головой.
Единственный номер, который он, к своему ужасу, вспомнил, – номер Дженни.
Наум поморщился от мысли о том, что придется звонить ему, но вариантов не было.
– С-сейчас, – сказал он восточному. – Извините, я вспоминаю.
Потом набрал номер.
– Алло?
– Это… Это я, Н-наум.
– О боже, Наум! Куда ты пропал? Чей это номер?
Голос на том конце звучал взволнованно. Наума опять затошнило, он с трудом подавил желание повесить трубку.