– Н-неважно. С-слушай, ты можешь с-связаться с моими род-дителями? В соцсетях поищи там… М-может, через школу…
Но Женя не дал ему договорить:
– Спокойно, Нум, твои родители тебя повсюду ищут, они вчера связались со мной, я рассказал им про клуб. Где ты сейчас?
– Тебе з-звонили мои род-дители?!
– Да… Знаешь, наверное, они порылись в твоих переписках, но слушай, это неважно, просто скажи, где ты!
Наум покрылся испариной от мысли, что родители читали его переписку с кем-то, в кого он был влюблен… А потом позвонили и узнали, что это парень.
– Н-неважно, где я, – отрезал Наум. – С-скажи им тогда, что я буду ждать на вокзале. Что у меня т-телефон украли.
Восточный нетерпеливо дырявил глазами Наума.
– Чё долго, – сказал он, показывая на часы.
– Щас, – бросил ему Наум и сказал в трубку: – Ты понял меня?
– Нет, Наум, – сказал Женя стальным голосом, – так не пойдет. Ты скажешь мне, где ты, я вызову такси, ты приедешь ко мне и будешь ждать у меня, ага? И я сейчас же позвоню твоим родителям.
Наум окончательно сдался и чуть не заплакал.
– Где мы? – спросил он у восточного и тот пожал плечами, тогда Наум крикнул старушке через всю электричку: – Мы где?!
И та ответила:
– Рощино проехали…
– Пиздец, занесло тебя, милый, – сказал Женя в трубку, и от этого «милый» Наума опять затошнило. – Выходи на следующей и жди на станции такси. Думаю, оно там будет одно и нескоро.
Наум протянул трубку восточному, и тот нетерпеливо схватил и приложил зачем-то к уху, а там Женя – все еще висел на проводе.
– Чё? – в своей обыкновенной манере спросил он.
– Проследите, чтобы он вышел на следующей, – попросил Женя.
– Хуй-на, – громко сказал восточный и нажал на красную круглую кнопку. Экран снова заполнили девочки. – Спать я буду.
Наум похромал обратно к старушке и своему нетронутому рюкзаку.
– Спасибо, – сказал он ей, подхватывая желтый комок. – Я пойду.
– Давай, давай, – сказала старушка, все также мягко улыбаясь. – Вот тебе, поешь на дорожку.
И она протянула Науму яблоко, как в той сказке про Ивана-дурака, которому Баба-яга в лесу яблоко дала, чтобы оно катилось колбаской и показывало дорогу. А может, это и вовсе клубок был. И дурак тут Наум, а совсем не Иван.
Наум прижался лбом к стеклу двери, прямо к надписи «Не прислоняться», и смотрел, как проносятся стволы деревьев, – долго-долго, пока не закружилась голова и не объявили скрежещущим голосом нужную остановку.
Они вошли громко, весело, как будто с мороза, и прихожая сразу же наполнилась светом, как бывает зимним спокойным вечером – желтым, в семейном кругу, когда заканчивается сумрачная тьма и наступает праздник, и голоса, и, возможно, радость, словом, что-нибудь – после долгого молчания. Анна вслушивалась в слова, в их радостный гул, чувствовала, как сантиметр за сантиметром проходит оцепенение, как расслабляются мышцы, поняла вдруг, как устала. Выяснилось – в эту самую минуту, – что она смертельно хочет спать, просто лечь, зажать ногами бессмысленное в эту батарейную жару одеяло, свернутое жгутом, – зимой всегда топили как черти, – и забыться сном, и даже громкие голоса из прихожей ее не разбудят. На пороге появился Наум.
– М-м-мам…
Вошел осторожно, позвал тихо, как будто и правда боялся ее разбудить, как будто не было сомнений, что она могла вот так спать – пока его не было дома и никто не знал, где его искать.
Анна вскочила, порывисто обняла его, буквально вцепилась, как самка, которая вырывает своего детеныша у дикого зверя. Как медведица, она начала вдруг рычать, и выть, и плакать, и Наум не знал, что делать, поэтому просто говорил: «Ну хватит, п-прости, хватит, п-прости».
Анна отстранилась, посмотрела в его лицо, сплошь покрытое синяками, уставилась на рассеченный нос с запекшейся кровью и снова его обняла, обхватила руками, почти что повисла, и Наум зажмурился от боли – сквозь куртку мать не видела, что он весь такой же красивый, не только лицом, и любое прикосновение сейчас причиняет ему боль. Он должен был потерпеть, и он терпел, как в детстве, – такой вот послушный мальчик.
Толя прошел мимо спальни, не глядя – сразу на кухню. Анна слышала привычный звук хлопающего холодильника – раз, два, – конечно же, с первого раза Толя не мог ничего найти, а может, не мог совсем, потому что глаза его сейчас были закрыты, он тоже давно не спал.
– Там пельмени в морозилке! – крикнула Анна, как будто очнувшись.
– Где ты был? – спросила она у Наума, все еще держа его за руку, как будто боялась, что он снова куда-то исчезнет.
– Я п-п-поехал выступать в Питер, п-понимаешь, – сбивчиво начал Наум. – Но потом на меня н-напали…
– Как напали?
– Да п-п-просто, гопники какие-то. Тел-л-лефон сел…
– Что значит выступать, Наум?
Анна села, почувствовав тошноту.
– Ну хватит, м-м-мам.
– Ты можешь рассказать, почему именно в Питер? Куда ты там ездил, к кому? К тому мальчику?
Наум посмотрел на нее с презрением.
– С-с-слушай. Тебе не все рав-в-вно? Я очень устал. Мне н-н-надо было, и все.
Анна молчала.
– Что ж, – сказала она, проходя в ванну тенью. – Надо так надо. Но мог же предупредить.