Литораль полностью

Я запомнила один случай, послушай, когда мать ругала ее за испорченный ковер. Амбер случайно пролила на него краску, и мать та-а-ак разозлилась! Нет, ну понятно, он достался ей очень непросто. И тогда Амбер представила, как я встаю рядом с ней, я просто встала рядом с ней, и она взяла в руки тряпку, и я взяла в руки тряпку, и начала – мы начали – убирать краску с ковра, смеясь и даже подшучивая над случившимся.

А потом мать спросила ее: кто тебе помогал? И Амбер сказала: Хлоя. Какая еще Хлоя? Нет никакой Хлои. Мне было так больно

– И зачем ты с ней осталась?

– Мне было обидно, я тоже хотела жить эту жизнь.

– Ты завидовала Амбер?

– Я все время вставала между ней и другими людьми. Я хотела, чтобы ее не замечали так же, как и меня.

– Чем это кончилось для Амбер?

– Она никогда не любила. Ее никто не видел, и она не видела никого. Даже себя не видела в зеркало. Сплошная муть.

– А Хульдра? Почему ты стала Хульдрой?

– Потому что Хульдра – та, что прячется.

– Ты хочешь, чтобы мы тебя нашли?

Чтобы защищать тебя, помогать тебе, быть лучшей версией тебя, мне нужно было остаться с тобой. Нужно было стать тобой. Я пряталась в тебе, и каждый раз, когда ты позволяла мне

– Ты стоишь между Анной и миром сейчас?

– Да.

– Мы видим тебя, Хлоя. Мы тебя видим.

– Просто безумие какое-то, – сказала Анна сама себе. – Или выглядит безумием?

– Ничего страшного, – отозвалась Лена откуда-то сверху. – В первый раз часто так кажется. Постепенно разберешься.

– Хватит, – сказала Анна и сняла полотенце с глаз. – Наверное, мне нужно уйти.

– Даже чаю не попьешь? – засмеялась Лена-регрессолог, протягивая ей стакан.

– Это что? – спросила Анна.

– Пей, – сказала Лена-алкоголичка. – Вы не договорили.

Хлоя танцует, за ее спиной ряды бутылок – в баре пусто, но накурено, когда Хлоя двигается, она рассекает руками дым, как на театральной сцене. Хвост задран вверх. Анна отмечает, что это достаточно выпендрежно.

– Как так вышло, что даже перед тобой я виновата? – Она сидит у барной стойки, в руке наполовину пустой стакан с чем-то медно-красным.

– Выпей, и я возьму все под контроль, – голос хульдры звенит как лира, не нарушая тяжести воздуха.

– И чего мне будет стоить этот контроль?

– Твоя жизнь, можно сказать. – Хлоя смеется. Зубы у нее идеальные.

– Моя жизнь… Ты уже забрала столько, что от меня ничего не осталось. Тебе это нравится?

– Нравится ли мне чувствовать власть? Нравится ли мне, что я могу быть той, кем ты никогда не станешь? Нравится ли мне, что я могу быть живой, свободной, любимой?

Хлоя танцует с бокалом в руках. Пожалуй, это красиво.

– Да, все это.

– Нет. Не нравится. А знаешь, что нравится?

– Что?

– Счастье. Страсть. Запах метро. Свежий хлеб. Простыни свежепостеленные. Макушка сына.

– Кстати, это мой сын.

Хлоя останавливается и смотрит на Анну все теми же ясными глазами.

– Будь осторожна, дорогая.

Анна выливает содержимое стакана на пол и ставит его на стойку.

– В конце концов, – говорит она, глядя на то, как растекается неровная лужа, – самой большой опасностью для меня всегда была я сама.

Проснулась Анна на выдохе, словно вынырнула. За окном поднималось неуверенное темно-серое утро. Мокрый снег, который шел со вчерашнего вечера, немедленно таял, только коснувшись земли.

Анна села на кровати и потерла глаза.

– Просто безумие какое-то, – сказала она сама себе. – Или выглядит безумием?

– Ничего страшного, – отозвалась Лена из кухни. – В первый раз так часто кажется. Постепенно разберешься.

– Уже утро, – сказала Анна и, нагнувшись над раковиной, жадно попила воды из-под крана с колючим металлическим привкусом. – Наверное я пойду.

– Даже чаю не попьешь? – засмеялась Лена-регрессолог, протягивая ей стакан.