Маленькие балерины кружились на траве, в их движениях были невинность и очарование, словно в них еще оставалось материнское молоко. Они танцевали в ритм музыки, слышной им одним. Их переливчатые юбки вздымало ветром, абсолютно одинаковые увлеченные лица хранили серьезное выражение, как будто ничто не могло их потревожить. Трава казалась зеленее, чем где бы то ни было, за исключение разве что газона в Сёндермаркен[3] из ее детства: здесь по воскресеньям она лежала на животе между родителями, чей молодой смех наполнял весь мир. Неожиданно на лужайку упала длинная тень, словно грозовые тучи потянулись мимо яркого солнца. Огромный полицейский появился из-за деревьев, стоявших позади, и направился к девочкам резкими шагами заводного робота. Танцовщицы, похоже, совсем его не замечали. Он подошел к одной из них, как раз когда ее юбка цвета карри взметнулась, обнажив золотистые ноги: голени зрело круглились как у взрослой девушки. Что-то остро блеснуло в воздухе, и девочка куклой упала на землю. В ее спине торчал нож, а на траве красным полыхающим цветком растекалась кровь. Полицейский потеребил ширинку брюк и набросился на убитую девочку: ее лицо медленно повернулось, как у спящих, чей сон никто не способен нарушить. Она увидела, что это Ханне, и ей захотелось закричать, но получался лишь слабый шепот. Другие дети продолжали свой танец, словно ничего не заметив. Она хотела было подняться, но что-то крепко удерживало ее за талию. Совсем рядом раздался голос, отчетливый и властный:
— Вы проснулись? Вы знаете, где вы?
Перед ней мельтешило что-то белое, размытое. Она вгляделась: лицо, гладкое и свежее, словно только что снесенное яйцо.
— Да, — ответила она. Голосовые связки были сухими как солома. Страшная картина исчезла: она осознала, что ей всё приснилось. Когда она слышала или видела что-то неположенное, ей постоянно твердили, что это лишь сон.
— Да, — с трудом повторила она, заслоняясь руками от режущего глаза света. — Но я не знаю, где я.
— В отделении токсикологии. Вы пролежали без сознания два дня.
Неожиданно она всё вспомнила и облегченно улыбнулась. Она ускользнула от них, выпала из их памяти, словно рыба через прореху в сети. Раньше ее не существовало для этой девушки с яйцевидным лицом.
— Как вас зовут? — задумчиво спросила она и повторила вопрос чуть громче, заметив, что молодая медсестра отвернулась и смотрит на пузырящуюся фиолетовую жидкость в стеклянном цилиндре, который висел над другой койкой. Там лежала голая женщина с темной и изношенной, как у пожилого индийца, кожей. Она спала с открытым ртом, из которого вырывался свистящий звук вроде того, что издавали, сунув в рот пальцы, мальчишки с улицы ее детства. Игла была закреплена пластырем на тыльной стороне ладони, и резиновая трубка соединяла ее с аппаратом — жидкость вздымалась и опадала в ритме, на котором медсестра сосредоточила всё свое внимание.
— Меня зовут фрекен Йенсен.
Она хотела развернуться к медсестре, но в талию впилось что-то плотное и твердое: ее привязали к кровати широким кожаным ремнем на болтах и шурупах. Они напоминали значки на старом скаутском ремне Могенса тех времен, когда он был в отряде волков[4].
— Почему меня привязали? — спросила она.
— Чтобы вы не упали с кровати. Обычно после пробуждения люди ведут себя беспокойно. Вас сейчас освободят.
Было понятно, что она произносила эти слова сотни раз, и Лизе почувствовала себя виноватой, ведь она-то не самоубийца. Она обманула этих людей и пробралась в систему, как песчинка в исправно работающий заводной механизм. Она посмотрела на лежавшую без сознания женщину и ощутила тень незнакомой печали где-то на окраине души. По крайней мере, могли бы прикрыть ей грудь. Вялую и истощенную, как будто она выкормила не одного ребенка. Ее тело было покрыто синяками, как после ударов, и Лизе неожиданно почувствовала резкую боль в мочках ушей. Коснулась их, но они так саднили, что она сразу же отдернула руки. В этот самый момент фрекен Йенсен крутила мочки той женщины, внимательно глядя ей в лицо. Оно содрогнулось от боли, и медсестра приняла довольный вид.
— Скоро очнется, — объяснила она.
— Сколько сейчас времени?
Они забрали наручные часы. Золотые цепочки с шеи и запястья тоже пропали.
— Одиннадцать утра. После обхода вас переведут в городскую больницу, доктор Йёргенсен попросил.
Это имя, словно иглой по свежей ране, пробудило в ней все страхи. Она помнила его искренний смех в телефонной трубке, звучавший так, словно она наконец-то попалась в ловушку, расставленную давным-давно.
— Я этого не хочу, — боязливо произнесла она. — Почему мне нельзя остаться здесь?
— Вы его пациентка, а он главный врач в городской больнице.
