Она бешено завопила и закрыла лицо руками. За веками взметнулось красное пламя, и даже слезам не удавалось его погасить.
За окном по-прежнему лил дождь. Лил с неба, которого ей больше не увидеть. С неба ее детства, где вечерняя звезда высверливала дыру своим ясным хрупким светом, падавшим на подоконник в спальне, где она сидела с поджатыми под себя ногами и блуждала в нежных мечтах. Позади царили темнота, страхи и запахи пота, сна и пыли. Позади стояла кровать с тяжелым мерзким покрывалом, похожим на крышку гроба. Позади слышались невнятные ночные голоса матери и отца из мира полов, столь ей непонятного. Позади была заключенная в темницу ночь: она бродила, словно закупоренное варенье, куда воздуху не пробраться.
Трубы молчали, но лицо Гитте выглядывало из-под решетки внизу: именно оттуда она вела свои переговоры, но этой решетки Лизе боялась меньше всего. Пока Гитте там, Сёрен в безопасности.
— В кибуцах все дети общие, — тоскливо произнесла Гитте. — Матери любят чужих детей как своих. Точно в стаях хищников. Львята сосут грудь любой самки, что окажется поблизости, и ей неважно, мать она им или нет.
— Мы всегда переоцениваем значение того, чего у нас нет, — ответила Лизе. — Я не всегда одинаково любила свою мать.
— А я свою совсем не любила.
Из репродуктора в подушке обиженно прозвучал детский голос Ханне.
— Знала бы ты, как я завидовала одноклассницам: их матери разговаривали с ними после школы. Мне же приходилось читать твои мерзкие романы, которыми я была сыта по горло. Ты считала, что пишешь обо мне, но всегда писала только о себе. Для тебя никогда не существовала никого, кроме тебя самой.
— И ты мне отомстила, — тихо произнесла Лизе, сердце кольнула вина.
— Да, отомстила, — раздался из трубы голос Гитте.
В палату вошла фру Нордентофт. Она неодобрительно посмотрела на нетронутый стакан.
— Вам нужно хоть что-нибудь выпить, — строго произнесла она. — Чего вам хочется? Воды, молока, чая? Нет ничего страшного в том, что вы не едите, но мы не позволим вам лежать и умирать от жажды. Этого мы не допустим.
— Да, тебе нужно чего-нибудь выпить, — вторил Герт. — И твои страдания окончатся.
Он засмеялся: медсестра играла свою роль не хуже доктора Йёргенсена. Лизе говорила еле-еле: язык распух и воспалился.
— Я не хочу пить, но не могли бы вы немного ослабить ремень, он режет как нож, — ответила она.
Фру Нордентофт ощупала их и достала ключи.
— Да, так туго необязательно.
Лизе заглянула в ее серые глаза: они были разного размера.
— Нельзя ли мне сигарету? — спросила она.
— Нет, иначе кровать загорится.
Медсестра ушла, и Лизе почувствовала запах гари. Она приподнялась и к своему ужасу обнаружила, что из-под одеяла вырываются небольшие языки пламени.
— Пожар! — завопила она. — Кровать горит! На помощь!
Огонь быстро распространялся и уже подбирался к ее лицу.
Она дико орала и дергала ремень, чтобы освободится.
Снова появилась фру Нордентофт.
— Ну, что теперь? Почему вы так кричите? — спросила она.
— Кровать, — произнесла она, дрожа всем телом. — Она горит.
— Глупости, — ответил кто-то другой, слегка похлопывая по одеялу. Пламя утихло и исчезло, никаких следов от него не осталось.
— Я сейчас сделаю вам укол. Он поможет побыстрее заснуть.
Она вернулась с Гитте: в руках у нее был наполненный шприц.
— Может, это будет последний? — произнесла она, словно обращаясь к самой себе. — И всё кончится.
— Не надо, — в страхе умоляла Лизе. — Не убивайте меня пока. Я сделаю всё, что прикажете, только позвольте мне пожить еще одну ночь.
— Нет. Мне не забыть, сколько хлеба ты заставила меня испечь для твоих отвратительных детишек. А всё потому, что тебе не хотелось делать это самой.
— Я ведь не знала, что это тебе так досаждало, — смятенно ответила она, но они уже стянули одеяло. Она билась из стороны в сторону, привязанная ремнем, и кричала, как кричат, чтобы очнуться от гнусного кошмарного сна.
— Да прекратите вы наконец свой балаган! Мы это делаем только для вашей пользы.
Она почувствовала слабую боль в бедре и бессильно повернулась на бок, воя точно больная собака.
— Хватит скулить, — сказала Гитте, — мы тебя просто разыграли. Ты пока что не умрешь. Это всё слишком забавно.
Забили барабаны, и доктор Йёргенсен с отвратительной нежностью произнес:
— Закрывайте глаза и спите. И мы оставим вас в покое.
Она опустила веки: перед ней стояла Гитте с плакатом, заготовленным для демонстрации, — неподвижная, словно снимок. На плакате детским почерком было выведено: «СПАТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ!» Она поспешно открыла глаза, и в этот же момент вошла фру Нордентофт и выключила свет.
— Спокойной ночи, хороших снов.
Опустилась темнота, такая густая, что можно было бы ее разрубить. Легла на лицо как потная ладонь. Она чувствовала смертельную усталость, мысли поднимались в воздух, словно выпущенные из рук шарики.
— Никогда не понимал, почему она не завела себе любовника, — произнес Герт.
— Она лесбиянка, — ответила Гитте. — И влюблена в Ханне.
Неожиданно рядом с ней что-то зажужжало.
