— Послушай эту запись, мама, — сказал Могенс. — Я сделал ее под кроватью Ханне и прослушал вместе с Гитте, пока ты спала.
— Нет! — выкрикнула она. — Могенс, как ты сюда попал? Почему ты так со мной поступаешь?
Она вытянула руки перед собой, хотела за него ухватиться, но не могла дотянуться. Жужжание прекратилось, и смех Герта и Ханне наполнил всё вокруг.
— Я изучил брачное законодательство, — произнес Герт. — Мы можем пожениться, только если она умрет или сойдет с ума.
— Гитте нам в этом поможет, — раздался тонкий голосок Ханне. — С Грете сработало, почему бы и ей не попасться на тот же самый крючок?
— Хватит! Остановись, Могенс! Я больше не желаю ничего слышать.
Она закрыла уши руками и отчаянно завыла в подушку.
— Помогите, — вопила она, — заберите его отсюда! Включите свет. Это невыносимо!
Фру Нордентофт зашла и включила свет. Могенса и его магнитофонной записи и след простыл.
— Ну что теперь не так? — терпеливо поинтересовалась она. — Вам нужно попробовать заснуть, пока действует укол.
Она склонилась над Лизе и вытерла платком слезы. Ее лицо было из тонкой бумаги и во многих местах уже прорвалось. В прорехах обнажилась гноящаяся плоть. Тот глаз, что поменьше, глядел недвижно, без всякого выражения, точно стеклянный.
— Не выключайте свет, — попросила Лизе. — Я боюсь темноты.
— Вы же не уснете при свете. К тому же это против наших правил.
Она наморщила лоб и задумчиво прикусила губу.
— Вам слышатся голоса? — добавила она.
— Естественно, — отозвалась Лизе. — Вы ведь их тоже слышите.
— Нет, — твердо произнесла женщина, качая головой. — Всё, что вы слышите, исходит от вас самой.
Должно быть, в заговор вовлечен весь медперсонал, догадалась Лизе.
— Если бы я в это верила, тоже бы была сумасшедшей, — сказала она.
— Вы явно не в порядке.
— Прикрой рот, — сказала Гитте, — иначе она увидит твои страшные зубы.
— Зубные коронки холодные, — с отвращением уточнил Герт.
Фру Нордентофт выключила свет и ушла. Темнота обжигала как воздух в парилке, а голоса в трубах удалялись и становились неразборчивыми. Она прикрыла глаза, и силуэт Гитте с плакатом медленно рассеялся. Во сне перед ней всплыло лицо доктора Йёргенсена, словно крупный план на экране телевизора. Оно было ласковым и любящим, и в карих глазах, казалось, блестели слезы.
— Действительность существует только в вашей голове, — произнес он. — Вам полегчает, как только вы это осознаете. Объективной реальности не существует.
— Где же я тогда существую? — спросила она.
— В сознании других, — терпеливо объяснил он, словно беседовал с упрямой, но одаренной ученицей.
— Я этого не хочу, — испугалась она, — я хочу быть собой.
— Да, но неужели вам неизвестно, что все люди существуют, точно как и книги, в нескольких изданиях? Их копируют в офисе для секретных картотек.
— Ох, это многое объясняет, — удивилась она. — Значит, вы всё еще мой друг?
— Конечно, я ваш друг, — произнес он и неожиданно засмеялся ртом Гитте. Лизе заметила у него в руках шприц.
— Вам нужно принять ЛСД, — произнес он, уколов ее в ногу. — Это научит вас любить ближнего.
Вскрикнув, она открыла глаза. Уродливая комната наполнилась утренним светом: у него был сероватый безнадежный оттенок, как в школьные дни, когда забываешь подготовиться к уроку. Пахло потом, постель вымокла, рубашка липла к телу. Жажда мучила ее так сильно, что, казалось, она стала хуже слышать. Из труб раздавалось неясное бормотание, но лиц за решеткой не было видно.
Дверь отворилась, вошел мужчина в белой куртке с латунными пуговицами. Он открыл дверь локтем: в руках у него был таз. Он обернулся — и Лизе узнала в нем Герта, что не особенно ее удивило. Она уже притерпелась к этому миру ужасов, как привыкаешь к физической боли. Может, на самом деле существует несколько версий одного и того же человека, и перед ней всего лишь его копия.
— Герт, — обратилась она к нему, — за что ты меня ненавидишь? Неужели забыл, как счастливы мы когда-то были?
— Я не Герт, — упрямо сказал он, — меня зовут Петерсен, я здешний санитар. Вам пора умыться.
Он поставил таз на табурет — вода была густая и мутная.
Окунув туда тряпку, он отвел ворот рубашки от ее шеи. Поводил по лицу, и она почувствовала, как кожа стягивается, словно от маски с яичным белком. Она принялась ощупывать лицо.
— Попробуешь это снять — сдерешь кожу, — зазвучал в репродукторе голос Гитте.
— Герт, прекрати, — испуганно приказала она, — иначе я обращусь в полицию.
— Ты собираешься искать помощи у банды детоубийц, — издевалась Гитте.
Герт молча, равнодушно подхватил таз и вышел из палаты. Не успел он прикрыть за собой дверь, как появилась женщина в больничной рубашке. Она держала вязание, а ее лицо было неряшливым и жизнерадостным, как у тех, кто посвятил себя другим настолько, что совсем не задумывается, какое лицо носить. Что одно, что другое — всё равно. Она села у кровати: комната моментально наполнилась тишиной. Все голоса затихли, из труб не доносилось ни звука. Женщина посмотрела на нее ласково и дружелюбно.
