В испуге она отвернулась от него и залилась слезами.
— Оставьте меня в покое, — завыла она. — Я никогда не желала ничего другого. Меня не интересует мир вокруг. Я хочу писать и читать, хочу быть самой собой. Если вы отпустите меня, я никому ничего не скажу. Сниму себе комнату. Снова пойду работать в офис. Отправлю Сёрена на внеклассные занятия. Я лишь хочу, чтобы вы все позабыли обо мне. Хотя Хемингуэй и покончил с собой, всё же он был прав.
— Вы вернетесь домой, как только выздоровеете. Детям и мужу вас очень не хватает. Это самоубийство очень потрясло Герта: ничего другого он так не желает, как вашего возвращения. У вас столько всего, ради чего жить, но я смогу вам помочь, только если вы расскажете, что было на той записи, которую Моргенс привез ночью.
— Вы всё отлично знаете, — ответила она. — Зачем мне рассказывать о том, что вам и без того известно? Ханне и Герт…
Она замолчала: блестящий пестрый калейдоскоп закружился у нее перед правым глазом. Он вращался всё быстрее и быстрее, и лицо доктора вращалось вместе с ним, будто он потерял над ним контроль.
— Фрекен Пульсен, — закричал он голосом, который эхом пронесся сквозь ее жизнь, — скорей сюда и захватите ложку: у нее судороги.
Чувственное наслаждение охватило ее, и всё вокруг растворилось. Тело изогнулось дугой, и она потеряла сознание.
Время взмахнуло своими ужасными крыльями и унеслось вместе с действительностью, которая ей уже не принадлежала. Все невзгоды покинули ее, и она подняла взгляд к голубому небу, усыпанному воспоминаниями. Ее руку крепко сжимал Герт: от его губ, прижатых к ее шее, исходил сильный сладостный запах детства и пережитых страхов. Солнце сияло на ее обращенном вверх лице, как будто исходило прямо из нее, вырвавшись из времени года.
— Я люблю тебя, — сказал она и, запрокинув голову, повернулась к его хрупкому лицу с аккуратным и печальным ртом.
— Любовь превращает нас в эгоистов, — ответил он. — Все остальные люди становятся безразличны.
— Мне их жаль, — ответила она и пробежалась пальцами по его ровным светлым волосам. — Мне очень жаль всех женщин, не повстречавших тебя.
Неожиданно его взгляд оторвался от нее, она последовала за ним и увидела Ханне: та сидела в траве, притянув к себе колени, и ее взрослое скрытное лицо почти полностью скрывалось за медовыми волосами. В ее образе таилось какое-то одиночество, которое напоминало ребенка, нарушившего правила игры и оставленного друзьями без танцев и песен. Герт произнес сдержанным и вдумчивым голосом, не отрывая глаз от этого неподвижного образа:
— Софус Клауссен, — произнесла она с улыбкой, прохлада из спальни ее детства пронизывала тело, и она непроизвольно потянулась за одеялом, чтобы укутаться поплотнее. Лицо Герта снова увеличилось, нижняя губа отвисла и обнажила целый ряд серых матовых чужих зубов. В ужасе она заторопилась выпустить его руку, но он еще сильнее ухватился за нее, грязный свет раздражал белки глаз, словно их царапали лапки насекомого.
— У вас были судороги, — произнес он. — Вам нужно принять две таблетки.
Он выпустил ее руку, и она заметила на табурете склянку с пилюлями. Она заметила и глубокую ванну: из крана, который напоминал перекошенный рот, мерно капала вода. Ее мысли искали опоры, как водоросли, что колышутся в стоячем пруду.
— Герт, мы ведь были так счастливы, — сказала она.
— Меня зовут Петерсен, — терпеливо ответил он, — и, будьте так добры, примите лекарство, иначе у вас снова начнутся судороги. Вам не хватает барбитуровой кислоты.
— Я могу принять их без воды, — уверила она. — Проглочу прямо так.
Ей были знакомы эти таблетки: в точности такие же она получала от Гитте.
Приподнявшись в постели, она без малейших затруднений проглотила маленькие белые таблетки. Ремень расстегнули, но он по-прежнему оставался прикрепленным к койке.
— Вот и отлично, — довольно произнес Герт. — Вы стали вести себя разумно.
Его лицо неожиданно заволокло туманом, как будто кто-то забыл перемотать фотопленку и два кадра наложились.
— У тебя два лица, — удивилась она. — Это запрещено. За раз можно надевать только одно.
Он погладил ее по руке, не произнеся ни слова, и вышел в закрытую дверь, как бывает во сне. Она прикрыла глаза: за веками висела картина закатного солнца — такая же безвкусная, как вечные виды улицы Троммельсаль[5].
— Уже тогда, — раздался голос Гитте из репродуктора в подушке, — он понимал, что любовь между двумя людьми эгоистична. Он хотел освободиться от нее. Теперь дома мы любим друг друга, как бывало в народной школе. У нас хватает денег на ЛСД и на то, чтобы осчастливить весь мир. Когда тебя выпишут, станешь работать у нас горничной и жить в комнате для прислуги. Тебе тоже будут давать ЛСД, и Герт будет спать с тобой, как и со всеми нами. Сексуальные потребности следует удовлетворять точно так же, как и голод. Они одинаково важны.
— А как же романтика? — поинтересовалась она уныло.
