— Ее придумали трубадуры, в наши дни она устарела.
Дверь открылась, и вернулась женщина с вязанием: ее круглое лицо выглядело рассыпающимся, сложенным неряшливо и рассеянно, как платье на самом дне шкафа у человека, у которого слишком много одежды.
— Вижу, приходил главный врач, — сказала она. — Будьте с ним поосторожней, ведь это он решает, когда вас выписать. Вы же ничего ему не рассказали?
— Нет, ничего особенного. Только о магнитофоне, потому что не уверена, что он знает о происходящем.
— Ну и зря. Не стоит рассказывать им о магнитофонах, репродукторах, трубах, батареях и всем прочем. Нужно лишь настаивать, что вы знаете, где находитесь, какой сейчас месяц и какой король сидит на троне.
Она принялась проворно вязать. Сердце Лизе переполняла благодарность.
— Когда вы здесь, все голоса стихают. Вам не кажется это странным? — произнесла она.
— Нет, — ответила женщина, ни капли не удивившись. — Все мои голоса в комнате для просмотра телевизора, и я туда больше не захожу.
Она говорила о голосах будто о непослушных детях, которых наконец-то удалось спрятать там, где они не будут никому докучать.
— Как вас зовут? — поинтересовалась Лизе.
— Фру Кристенсен, и я была социальной работницей, пока не попала сюда. Я привыкла давать людям советы.
— А меня зовут Лизе Мундус, — произнесла она, и на лице собеседницы не мелькнуло ни тени узнавания, чего Лизе так опасалась.
— Как голоса попадают сюда? — спросила она. — Этому должно быть какое-то простое объяснение.
— Ох, да, — фру Кристенсен рассмеялась так сердечно, что обронила одну петлю. — Объяснение такое же, как для телефона, радио и телевизора, но обычному человеку этого не понять, даже если какой-нибудь техник попробует ему всё объяснить. Ничуть не страннее, чем любые другие вещи.
— А что вам говорят ваши голоса? — спросила Лизе. Ей казалось, что она ведет себя как старая родственница, на которую всегда можно положиться, когда дело доходит до бестактности.
Фру Кристенсен бросила на нее оскорбленный взгляд.
— Об этом не принято спрашивать, — ответила она с укором, — вам бы нужно это знать. Хотите воды?
— Да, пожалуйста, — виновато произнесла Лизе, — но как мне достать что-нибудь поесть? Я не решаюсь попробовать хоть что-нибудь из того, что мне подают.
— Муж приносит мне еду каждый день. Как только подвернется случай, я с вами поделюсь.
Утолив жажду, Лизе произнесла с сожалением:
— Не злитесь на меня из-за этого вопроса. Вы единственная, кому я могу здесь довериться. Не представляю, что буду делать, если вы меня бросите.
— Я этого не сделаю. Будет проще, когда вас переведут к остальным. Нам вместе весело, и с медсестрами мы все держим ухо востро. Если они узнают, о чем мы беседуем, мигом доложат об этом в отчете.
— А если придет ответ от омбудсмена? Вы уверены, что его не перехватят? — спросила Лизе.
— Ох, — женщина залилась смехом, — его ведь отправят на мой домашний адрес. Если письмо пришлют сюда, мне его ни за что не получить. Если вы не замужем, дайте адрес ваших родителей.
Вошла фрекен Пульсен, меж оттопыренных ушей на ее лице повисла улыбка, точно рогатый месяц с детского рисунка.
— К вам посетительница, — сообщила она, — а вот фру Кристенсен лучше уйти.
— Посетительница?
Слово звучало привычно, обыденно и отдавалось эхом многолетних воспоминаний. Кто пришел ее навестить? Неужели и в аду бывают приемные часы?
Как раз в тот момент, когда медсестра и фру Кристенсен выходили, на пороге показалась мать. На ней была модная и глупая, не по возрасту, шляпка. Она продолжала упорно напяливать на себя юность, из-под которой, будто тролли из старинной легенды, меж недостающих зубов скалились ее истинные годы.
— Лизе, — запричитала она, — как же ты могла так с нами поступить?
Она тяжело опустилась на табурет, силясь отдышаться.
— Ты всё больше и больше походишь на нее, — дразнила Гитте из своей трубы. — Так же, как она, боишься старости. И так же плохо знаешь собственных детей, как она — своих.
— Я ничего вам не сделала. Просто чувствовала себя очень несчастной, — ответила она.
— Еще как сделала, — зло выплюнула мать. — У тебя было всё что угодно! И даже известность. Буквально вчера продавщица в молочном магазине показывала мне твое интервью. Тебя спросили, не считаешь ли ты, что имя обязывает. Помнишь, что ты ответила?
— Нет, — призналась Лизе, терзаемая неясными страхами.
— Что известность не досталась тебе народным голосованием. Умно с твоей стороны — давать им только то, чего они требуют.
— Именно этот ответ привел тебя сюда, — сказала Гитте.
— Господи помилуй, — воскликнула мать и с отвращением оглядела комнату. — Почему, ради всего святого, ты лежишь в ванной? Стоило тебе захотеть — и ты попала бы в Скодсборе[6].
— Мама, — сказала Лизе и попыталась воскресить в памяти крепкую и безопасную точку опоры, еще из детства, чтобы зацепиться за нее внутренним взглядом. — Мне нужна твоя помощь. Меня держат здесь против моей воли и пытаются вбить мне в голову, что я душевнобольная. Они пытаются меня убить, и в этом все заодно.
— Ты что, совсем с ума сошла? Кто бы стал тебя убивать, тем более здесь?
