— Ну, это уж точно не вам решать, — ответила фру Нордентофт, любезно улыбаясь. — Надеюсь, там ей станет лучше.
Лизе словно грубо толкнули: так внезапно вернулось к ней осознание бедственного положения и одиночества, от чего по всему телу выступил пот. Вошла незнакомая молодая девушка и положила руку ей на лоб.
— Фру Мундус, вам плохо? — спросила она ласково. — Хотите пить?
Лизе разглядывала ее лицо, почему-то внушавшее доверие. Черты девушки, казалось, тонули в воспоминании о прежних печалях, ее зрачки были неестественно расширены, как у Ханне при воспалении радужной оболочки — ей тогда каждое утро приходилось закапывать атропин. Это придавало глазам выражение постоянной тревоги.
— Да, — ответила она. — Будьте так добры, дайте чего-нибудь неотравленного. Принесите воды из-под крана, только пусть к ней никто не прикасается.
— Хорошо, — ответила девушка, — я могу сама отпить немного, чтобы вы убедились: там ничего нет.
С этого дня она стала приносить воду и еду и, прежде чем покормить пациентку, всегда сначала пробовала всё сама, как это делают с маленькими детьми. Лизе всегда призывала ее к осторожности: она-то понимала, как сильно рискует девушка. Так узница концлагеря опасалась бы за жизнь и безопасность надзирательницы, тайком смягчавшей страдания заключенной. Девушку звали фрекен Анесен, и она была лишь практиканткой. Если узнают, что она помогает пациентке, ей этой работы не видать.
— Не одолжите ли мне сигарету? — однажды спросила Лизе, стесняясь своей бедности.
— Конечно, только я посижу с вами, пока вы курите, — сказала фрекен Анесен.
Девушка прикурила для нее; от сигареты у Лизе счастливо закружилась голова. Голоса не донимали ее, пока девушка была рядом, как молчали и при фру Кристенсен. Лизе хотелось предостеречь новую подругу.
— Медсестру, которая выдает себя за фру Пульсен, на самом деле зовут Гитте. Она моя горничная.
— Мне кажется, это всего лишь случайное сходство, — ответила фрекен Анесен, держа рядом с Лизе пепельницу. — Говорят, у каждого из нас есть двойник.
— Это правда, — задумчиво произнесла Лизе. — А вот некоторые носят два лица. Как Герт: одно из его лиц на самом деле принадлежит санитару по имени Петерсен.
— Он очень милый, — девушка попыталась сменить тему. — Можно доверить ему что угодно. А кто такой Герт?
— Это мой муж, — ответила она, и слово показалось ей совершенно дурацким. — Когда-то я была в него влюблена, но теперь ему нравятся только молодые. Он как-то сказал, что всех людей в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет нужно замораживать — и пусть себе стареют, пока природа не сделает свое дело.
— Когда он это сказал?
— Прямо перед вашим приходом, но он сразу замолкает, как только вы появляетесь, — ответила она.
— Вы, должно быть, ошибаетесь, — спокойно сказала девушка. — Херре Петерсен уже ушел домой, а ваш муж, наверное, на работе, правда?
— Да, всё верно. — Лизе вспомнила, что ей нельзя рассказывать о голосах.
Фрекен Анесен убрала липкие волосы с ее лица.
— Как только вы перестанете кричать и плакать, вас переведут в отделение. Там вам будет гораздо лучше, — пообещала она.
Стоило ей уйти, как за решеткой показалось лицо Гитте.
— Помнишь, — равнодушно начала она, — как Надя просила тебя отправлять каждый месяц по сто крон бастующим шахтерам в Испании?
— Я так и поступала, — испугалась она. — По крайней мере год.
— Да, но тебя это злило. Ты делала это исключительно для того, чтобы Надя считала тебя хорошей. Ты совсем ничего не чувствовала к людям, которым помогала. Ты не могла их себе представить, потому что тебе не хватает фантазии. Шахтеры тебе знакомы только по романам Лоренса. Ты намеренно планировала переехать в Испанию, чтобы улизнуть от налогов.
— Таков был план Герта, — она пыталась защищаться. — Он хотел посмотреть старую Европу.
— Испания — это язва на лице мира, — раздался голос Герта. — Я изменился. Научился смотреть на вещи глазами молодежи. Отправляясь в ЛСД-трип, я наполняюсь любовью ко всем земным существам. Ко всем, кроме тебя. Ты пишешь на языке, на котором говорят лишь пять миллионов людей. Тебе так важно составлять на нем фразы, что остальные должны потакать твоей извращенной одержимости. Неужели ты не заметила, что из твоей жизни люди бегут, как из горящего дома?
— Почему же ты не бежишь? — дерзко спросила она. — Что тебя связывает со мной?
— Ханне, — резко ответил он. — Я люблю ее, и мы только ждем, когда ты исчезнешь с горизонта. Тогда-то мы и поженимся — хорошо, что у нас нет общих детей.
— А Сёрен? — произнесла она в отчаянии. — Сестра не может стать мачехой.
— Его я возьму на себя, — с жуткой радостью сказала Гитте из-за пыточной решетки. — Мы уже всё продумали, дорогая Лизе. Сейчас я плесну ему в лицо серной кислотой.
