— Для Грузии лучше всего, если Деникин и большевики будут драться возможно дольше. Чем дольше продлится в России гражданская война, чем дольше там будут царствовать анархия и разруха, тем больше ослабеет она, тем скорее иссякнет ее экспансия на юг и на восток, а это значит, что тогда большевизм уже не сможет посягнуть на Грузию.
— Извините меня, дорогой Эстатэ, но я бы сказал, что это сатанинское рассуждение, — возразил Дадвадзе, — согласитесь, что с политикой демократической республики она никак не вяжется.
— Политика, дипломатия всегда более близки сатане, чем богу. Что же касается демократической республики и всяких других форм государственного строя, то я должен заметить, что в истории человечества они беспрестанно меняются и все снова возвращаются к старому. В общем перпетуум-мобиле. Но что бы там ни было, наилучшей, испытанной формой государственного правления является безусловно монархия.
— Нет, извините меня, — перебил его Дадвадзе, — то, что вы говорите, похуже макиавеллизма. Макиавелли и тот, знаете, стоял не столько за государя, сколько за республику. Он говорил, что республиканское правление стремится к защите общественных интересов, а государь, тиран, исходит во всем из интересов только личных.
И Эстатэ, и сенатор Дадвадзе были юристами. Они прекрасно знали историю Рима и римское право, поэтому прибегали больше к примерам из истории древнего мира. Но, конечно, не обходили и деятелей более поздних эпох.
Нино зевнула. Разговоры о политике, в которых, кстати сказать, отец не знал меры, утомили ее. У нее начала кружиться голова. Она вышла в коридор и снова стала у открытого окна. За ней последовал Корнелий. Вардо, увлеченная спором Эстатэ и Дадвадзе, даже не заметила, как дочь вышла из купе.
Дадвадзе слыл человеком русской ориентации и судьбу грузинского народа не мыслил вне союза с русским народом.
Спор продолжался.
Вардо выглянула в окно и увидела освещенный газовыми фонарями перрон.
— Уже Хашури! — воскликнула она. — Как незаметно прошло время…
Дадвадзе взглянул на часы. Встал, попрощался с супругами Макашвили и направился, покачиваясь, в свое купе.
После Хашури Нино вернулась в купе и села у окна, напротив отца.
— Почему такой дым? — сказала она, надевая перчатки. — Полный вагон дыма…
Кондуктор поднял окно и задернул его занавеской. Молча, как привидение, подошла Эло.
— Скоро будет тоннель. Пока не проедем его, я не лягу, боюсь…
— Чего ж там бояться? — отозвался Эстатэ и повернулся к Нино, обратив наконец внимание на свою дочь.
Нино сидела грустная и, сложив на коленях руки, смотрела большими, блестящими глазами на горевшую перед ней свечу.
Она казалась бледной и утомленной. «И лоб, и глаза, и нос, и подбородок — все у нее мое», — любовался он дочерью, нежно гладя ее по голове.
— Ты что, доченька, нездорова? — с отцовской заботливостью спросил он ее.
— Нет, папа, — ответила она и улыбнулась.
Отец сел рядом с нею, поцеловал ее в лоб и прикоснулся щекой, к ее щеке.
— По-моему, — обратился он к жене, — у нашей девочки жар.
— Не мудрено — весь вечер простояла у открытого окна. Наверно, продуло.
Она расстегнула дочке блузку и приложила к груди руку — не поднялась ли температура? Нино съежилась и стала смеяться от щекотки.
— Ой, мама, оставь, какой там жар! Папе показалось…
Эстатэ пересел на свое место и снова взглянул ласково на дочь.
— После тоннеля — айда, закину тебя вон туда, на койку. Отдыхай, спи без всяких забот.
Поезд с грохотом ворвался в тоннель. Эло прижалась к Вардо. Та перекрестилась. В коридоре остались только Миха и Корнелий. Оглушительно гудели рельсы, грохотали колеса, скрипели и лязгали буфера. Корнелий украдкой заглянул в купе. Нино сидела у окна, смотря в каком-то смятении на стоявшую перед ней свечу.
Из купе выглянула Вардо. Корнелий поспешно отвернулся и стал вглядываться через окно в темноту, но ничего не мог разглядеть. Только изредка мелькали, точно светлячки, вселяющие какую-то надежду дорожные фонари. И тогда еще громче гудели рельсы и грохотали колеса.
Вдруг где-то под вагонами раздался звон колокола и удары молота по рельсам.
— Скоро тоннель кончится, — сказал Эстатэ.
— Откуда ты знаешь? — спросила Вардо.
— Этот звон под колесами означает, что больше половины пути уже пройдено. До сих пор поезд шел на подъем, сейчас начался спуск.
И в самом деле, скоро адский грохот стих, поезд вышел из тоннеля. Корнелий опустил окно. Опять показалось тихое и светлое, полное торжественности звездное небо. Корнелий подумал, что неудобно ему так долго стоять около купе Макашвили, и вышел на площадку вагона. Открыв дверь, он стал на ступеньки.
Встречный ветер освежил его разгоряченное лицо. Поезд мчался по глубокому, извилистому ущелью, на дне которого бурлила горная речка. Точно сказочный Пегас, летел вперед черный паровоз, и дым густой гривой развевался над ним. Вот еще один крутой поворот — и высокая гора осталась позади. Поезд вырвался из ущелья. Перед глазами снова предстало мерцающее звездами небо.
