Лицом к лицу полностью

После президента взял слово министр внутренних дел Рамишвили. Он разъяснил юнкерам, что нападение на училище произвели не грузинские офицеры и солдаты, а армяне, осетины и евреи. Киларджишвили был переименован в Киларджяна, Бегишвили — в Бегоева…

5 мая в газете «Эртоба» появилось сообщение, что военный трибунал приговорил к расстрелу участников «диверсии» в военном училище — неких Эргемянца, Мушегянца и Брдзиянца. Сообщалось также, что приговор приведен в исполнение. В действительности же военный трибунал под председательством Эстатэ Макашвили и в глаза не видел лиц, поименованных в постановлении трибунала. И Эргемянц, и Мушегянц, и Брдзиянц существовали только в провокационных документах правительства, сфабрикованных с целью ввести в заблуждение общественное мнение, внушить населению, что в борьбе против «демократической республики принимают участие лишь внешние силы», а не грузинские рабочие и крестьяне. Именно поэтому Эргемлидзе превратился в уроженца города Ахалкалаки Эргемянца, якобы специально вызванного для совершения диверсии из Батума, а Шамугия, переименованный в Мушегянца, был прислан, по утверждению властей, из Карса.

Подобные сообщения стряпались в министерстве внутренних дел по указанию Рамишвили и начальника Особого отряда Кедия.

Когда машина въехала во двор тюрьмы и хромой, сгорбленный привратник, закрыв ворота, опустил ключ в карман, Корнелию показалось, что связь между ним и внешним миром порвалась навсегда.

Двор был заполнен грузовиками. Возле них толпились арестованные. Мито Чикваидзе заметил среди них Дангадзе, Чаплыгина, Хахуташвили. Но отца своего он не нашел. Он вздохнул с облегчением: «Старик, должно быть, избег ареста».

Несколько поодаль от остальных стоял Гига Хуцишвили, оживленно беседовавший с одним из арестованных. Увидев на грузовике Мито и Корнелия, он двинулся было в их сторону, но народогвардеец преградил ему дорогу.

— Корнелий! Мито! — успел крикнуть Хуцишвили и отступил назад.

Корнелий тяжело припадал на больную ногу. Товарищи помогли ему слезть с грузовика.

Древняя Метехская крепость, ее церковь и тюремные корпуса стояли на крутой скалистой горе, нависшей над Курой. Кое-где на крепостном дворе выступали из земли каменные глыбы. Корнелий вприпрыжку добрался до одной из них и присел…

Народогвардеец, наблюдавший за арестованными, громко расхохотался.

— Гляди, Кузнечик, шустрее тебя подпрыгивает! — крикнул он хромому привратнику.

На узком, лошадином лице привратника заиграла неприятная улыбка. Как и все народогвардейцы, он был одет в форму защитного цвета. На широком кожаном поясе у него висела кобура с наганом. На худых, тонких ногах с огромными стопами — его левая нога была намного короче правой — он носил обмотки.

За хромоту народогвардейцы прозвали привратника «Кузнечиком», но, когда он вприпрыжку спешил по тюремному двору, за ним не могли угнаться даже самые отменные бегуны.

Заслышав хохот народогвардейцев и взглянув на ухмыляющееся лицо привратника, Корнелий вздрогнул от отвращения. Нога ныла нестерпимо. Он с трудом освободил ее от ботинка. Стопа распухла, и опухоль распространилась почти до самого колена. Мито подсел к приятелю, прижимая к щеке носовой платок: в схватке на проспекте ему рассекли рукояткой нагана щеку.

Через некоторое время во дворе появился Климентий Чхиквадзе с сотрудниками Особого отряда. Он сразу же стал разглядывать лица арестованных и, когда увидел Корнелия и Мито, обрушился на них с бранью:

— Ага, сукины дети, попались! Встать! Теперь я вас проучу!

Потом, пытаясь оправдать свое сегодняшнее поражение на проспекте, обратился к сопровождавшим его.

— Этот негодяй сзади хватил меня кастетом, — указал он на Корнелия, — не то от этой ходячей чахотки только мокрое место осталось бы. — И вдруг заорал, наступая на Корнелия: — Встать! Чего развалился? Здесь тебе не больница!

Корнелий молчал, весь дрожа от возмущения.

— Чего пристал к больному? — вступились за Корнелия Мито и Гига. — Или думаешь, что с арестованными все дозволено?

Корнелий медленно поднялся.

— Врешь ты, никакого кастета у меня не было, — с презрением бросил он Чхиквадзе.

— Ах, ты еще смеешь разговаривать? — бесновался тот. — Да я тебе башку размозжу, негодяй! — И хотел было уже броситься на Корнелия, как вдруг из толпы арестованных выступила вперед пожилая женщина. Это была мать Гиго Гоциридзе, старая коммунистка, отдавшая всю свою жизнь партии и революционной борьбе.

— А ты рукам волю не давай, — остановила она Чхиквадзе. — Сам ты негодяй и подлец! Кто тебе дал право ругать такими словами писателя? Уйди отсюда!

— Знаем мы этих писателей… Всех их… — закричал Чхиквадзе, но сразу же осекся.

Во двор вышел начальник тюрьмы и приказал выстроить арестантов. Корнелий, сильно хромая, стал вместе с другими в строй.

— Подожди, я тебе и вторую ногу подправлю, не ходить, а только ползать будешь! — пригрозил ему вслед Чхиквадзе.