Старания Елены, Дата, Маро, Кукури освободить Корнелия и Мито из тюрьмы не увенчались успехом. Их освободили вместе со всеми политическими заключенными только 1 июня. Это была вынужденная амнистия.
После разгрома армии Деникина и установления советской власти в Азербайджане правительство Жордания с каждым днем все сильнее чувствовало шаткость своей власти, испытывало страх перед растущим недовольством народа.
В середине апреля в Москву была тайно направлена делегация во главе с членом Учредительного собрания Уратадзе для переговоров с Советским правительством.
Ленин искренне приветствовал это решение, Верный принципам миролюбивой внешней политики, Совет Народных Комиссаров Российской Федерации подписал 7 мая 1920 года мирный договор с правительством Грузии.
Следствием договорных обязательств грузинского правительства и явилось освобождение заключенных из тюрем.
Корнелий вышел из тюрьмы измученный, удрученный всем пережитым. В квартире Микеладзе он застал новых жильцов — бакинского промышленника Нагибова и болезненного, чахлого, с лимонно-желтым лицом, офицера Лобачевского.
После установления советской власти в Баку супруги Сорокины поспешили перебраться в Батум. Их комнату Елена сдала Лобачевскому. Нагибову же с семьей она предоставила гостиную.
Лобачевский был сыном известного ростовского мукомола Ивана Лобачевского. В дореволюционной России не было, пожалуй, такого города, где бы не знали прославленной, высокосортной муки «царской» и «пасхальной» с эмблемой «пять нолей», выпускавшейся мельницами Ивана Лобачевского.
Сын Ивана Лобачевского, Александр Лобачевский, окончил химический факультет в Бельгии, затем работал на предприятиях отца. В 1915 году он был призван в армию, окончил во время войны военное училище в Москве и дослужился до чина поручика. Он ушел в армию генерала Деникина, а когда Красная Армия заняла Ростов-на-Дону, бежал вместе с остатками контрреволюционных войск в Новороссийск.
По дороге он заболел сыпным тифом и, пролежав некоторое время в госпитале, был вместе с другими офицерами переброшен из Новороссийска в Поти. Меньшевистское правительство формально интернировало войска Деникина, отступившие на территорию Грузии, а на деле позволило свободно перебрасывать интернированных в Крым, занятый отошедшей туда армией генерала Врангеля.
Лобачевский наголо брил голову. Под его мясистым, приплюснутым носом с широкими ноздрями пробивались редкие, коротко подстриженные усики. После тифа он заболел желтухой, кожа и белки его глаз приняли лимонно-желтый оттенок. Оказавшись в Тифлисе, он первым делом занялся лечением печени.
В первое время новый квартирант Елены держался замкнуто, относился к окружающим подозрительно и почти ни с кем не общался. Единственный человек, к которому он почему-то проникся симпатией, был Корнелий.
Однажды Лобачевский зашел в комнату Корнелия и присел к столу, разглядывая обстановку.
— Счастливый вы человек!
— Почему?..
— Ну как почему? Спокойно тут у вас в Грузии, имеете возможность и учиться и работать, никто не нарушит вашего сна…
— Спокойно, говорите? Это у нас-то?!
— Конечно. Ведь вы не знаете, что такое гражданская война, никакие большевики вас не беспокоят…
— А что, разве большевики так страшны?..
Лобачевский вдруг осекся, испытующе посмотрев на собеседника. Он, очевидно, решил, что разговор следует вести иначе.
— Нет, дорогой, может быть, вы не так поняли меня… Мне что хотелось сказать: вот ваша страна действительно чудесная; с вашей природой не сравнится никакая другая… И сами вы, грузины, как народ привлекаете к себе внимание: вы люди мужественные, честные, гостеприимные. И вот я все думаю, что станет с вашей страной, если и здесь к власти придут большевики, если у вас в Грузии произойдет так называемая пролетарская революция? Вы ведь не представляете себе, что тогда будет!
— Возможно, что не совсем представляю, однако полагаю, что будет лучше, чем теперь, — Неприязненно ответил Корнелий.
В желтоватых глазах Лобачевского сверкнули искорки злобы, но он все же постарался улыбнуться.
— Не говорите так, мой друг… Еще и еще раз повторяю: благодарите бога, что вас миновала такая революция, какая произошла у нас в России, что у вас нет большевистской власти.
— Скажите, почему вы все же с такой ненавистью говорите о большевиках? Видно, очень уж вы не сошлись характерами, — подшутил Корнелий.
Лобачевский с нескрываемой ненавистью посмотрел на него:
— Не сошлись характерами, говорите? Да, не сошлись и, конечно, никогда не сойдемся. Они у меня в печени сидят, кровь мою высосали.
Пред мысленным взором Лобачевского встали паровые мельницы, поместья отца, роскошный особняк в Ростове, затем картины гражданской войны, разгром армии Деникина, бегство, сыпняк, всякие мытарства, унижения. От злости его лицо приняло зеленовато-бурый оттенок.
— Успокойтесь, Александр Иванович, — обратился к собеседнику Корнелий. — Вам вредно волноваться. За последнее время вы очень осунулись, похудели.
Взгляды их встретились, и они прочли в глазах друг у друга взаимную ненависть.
