— Пустяки… Придет время, и я тоже займусь собой, а пока знакомься — товарищ Никитин.
Человек, беседовавший с Вано, с улыбкой пожал Корнелию руку.
Все сели к столу.
— Воздух Абастумана определенно принес тебе пользу, — заметил Вано. — После тюрьмы ты, помню, выглядел очень даже неважно.
— Да, — ответил Корнелий. — Но дело не только в тюрьме. Тяжелее тюремной камеры было сознание, что мне так и не удалось отомстить мерзавцам, истязавшим нас и издевавшимся над нами.
— В борьбе, которую мы ведем, не может быть места личным обидам, — улыбнулся Никитин. — Всегда, во все времена, люди переносили все ради идеи: преследования, оскорбления, тюрьму, каторгу — это только закаляло их волю.
Корнелий невольно вздрогнул — до того знакомым показался ему голос Никитина. «Где я видел его?..» — спрашивал он себя.
Тем временем Вано, опустив голову, разглядывал свои худые, бледные пальцы.
— Что было, то прошло, — промолвил он, посмотрев на Корнелия. — Не будем вспоминать старое. Нужно браться за новую жизнь. Мы ждали твоего возвращения…
— Да мне и самому надоело бездельничать.
— Вот и прекрасно, принимайся, значит, за работу.
Корнелий насторожился: видимо, разговор сейчас пойдет о том деле, ради которого его вызвали.
— Помнишь, Корнелий, — продолжал Вано, — когда однажды после твоего ранения я навестил тебя, у нас зашел разговор о литературе, о литературно-художественном журнале?
Корнелий утвердительно кивнул головой.
— Так вот, такой журнал будет издаваться, это уже решено. Мы предлагаем тебе сотрудничать в нем. Как ты относишься к этому?
— Я, конечно, согласен. Для меня это очень лестно…
— Прекрасно. Ты сейчас кипишь, наверное, желанием работать? И от болезни избавился, и отдохнул как следует в Абастумане.
— Да, плесенью чуть было не покрылся, если бы не встретил там одного очень интересного человека.
— Кого?
— Одного русского из Баку… от туберкулеза лечился.
— Ну и как, вылечился?
— Не знаю, очень уж непоседливый был. Все горы обошел, до самого Зекарского перевала добрался. Редко можно встретить такого умного и начитанного собеседника. По-моему, большевик… Мы с ним подружились и откровенно беседовали о политике, о литературе.
— Как же это он, не зная тебя, вел с тобой откровенные беседы?
— Сам не пойму.
— Нет, дорогой, — перебил Корнелия молчавший до сих пор Никитин, — он вас, конечно, хорошо знал, а вот вы его, может быть, и не знали.
— Позвольте?! — воскликнул Корнелий, пристально вглядываясь в Никитина.
— В чем дело? — спросил Вано.
Но Корнелий не ответил ему, он почти вплотную приблизился к Никитину.
— Иван Александрович… Вербицкий!.. Это вы? Да, да, ваши глаза, ваш голос! А где ваша борода? Помните, как я досаждал вам с нею?
— Да, даже напугали меня тогда, — улыбнулся Никитин-Вербицкий.
В комнату вошли еще пять человек — Нико Гоциридзе, Мито Чикваидзе, Гига Хуцишвили и писатели Полихрон Харабадзе и Ладо Тереладзе.
Ладо Тереладзе был уже давно знаком с Корнелием. Он отзывался о его рассказах, как и о произведениях всех грузинских писателей, за исключением Шота Руставели, неодобрительно. Свои же пьесы считал гениальными и потому поглядывал на Корнелия свысока. Корнелий в свою очередь считал Тереладзе чудаком, самовлюбленным самодуром и никогда не обижался на него. Низкорослый Тереладзе был к тому же косым на левый глаз. Не украшал его лица и большой горбатый нос, а улыбка, уродливо растягивавшая рот, походивший на полумесяц, придавала лицу неприятное выражение. Однако под непривлекательной внешностью Тереладзе таился недюжинный талант и незаурядный ум.
Полихрон Харабадзе был гораздо менее талантлив и менее образован, чем Тереладзе. Харабадзе называли пролетарским поэтом, и этот толстяк с короткой шеей и широким, тронутым оспой лицом гордился своим небольшим талантом. Пробовал он свой талант и в области вокального искусства, но из-за отсутствия слуха и плохого голоса ему пришлось бросить консерваторию. На людях он считал необходимым принимать артистические позы, причем получалось это у него весьма неуклюже, а порой и смешно.
Корнелий называл Полихрона Харабадзе «Мравалжамиер» — «Многая лета». Называл он Полихрона так потому, что греческое слово «поли» означает — «много», а «хронос» — «время».
— Слияние этих слов, — говорил Корнелий, — образует имя «Полихрон» — «Много времени», что по-грузински «Мравалжамиер».
Полихрону не нравилось, что Корнелий называл его так, и дулся на него.
Вано Махатадзе присел на покрытую ковром тахту и обратился к стоявшим у окна писателям:
— Ближе, товарищи, ближе!
Слово «товарищи» прозвучало у него так тепло, что всех сейчас же покинуло чувство стеснения. Хозяйка дома, Маро, улыбнулась и начала расставлять стулья перед тахтой.
— Пожалуйте сюда, — продолжал Махатадзе приглашать писателей, — разместимся вот здесь, в уголке, запросто, по-домашнему. — Он усадил Никитина и Гоциридзе рядом с собой на тахте. Остальные разместились на стульях, полукругом.
