— Вот вы, молодые люди, — обратился он к ним, — включившиеся в революционную борьбу и подпольную работу, вы должны запомнить, что подпольная работа — лучшая школа для революционера. Мы, люди старшего поколения, и сейчас еще широко используем в своей работе багаж тех знаний, которые получили в подполье. Не только книги, но и каждый лишний год тюрьмы давал нам очень много — там подумаешь и пофилософствуешь, все обсудишь двадцать раз и, когда принимаешь какое-нибудь партийное задание, точно отдаешь себе отчет и знаешь, к чему это обязывает, — с волнением говорил Никитин.
И это волнение его невольно передавалось слушателям. Глаза его горели каким-то особенным блеском. Весь он был олицетворением воли, стремления, непоколебимой веры… — Мы, коммунисты, — продолжал Михаил Максимович, — мужественно и стойко боролись с коварным и сильным врагом, который не сдавался и звал на помощь контрреволюционные силы всего мира. Мы, коммунисты, строим новый социалистический мир. Цель наша — предоставить народу все блага жизни, мы хотим, чтобы и в городе и в деревне люди жили бы счастливо, без нужды, чтобы из каждого дома, где живет рабочий или крестьянин, доносились звуки рояля и радио. Этого мы желаем всем труженикам, в том числе и труженикам Грузии, которые стонут сейчас под ярмом империализма. Я вместе с Вано обращаюсь к вам: пишите правду о горькой жизни ваших рабочих и крестьян, об их труде и борьбе. Ваша задача — развивать у них сознательное стремление к борьбе за советскую власть. Как-то во время гражданской войны, — вспомнил Никитин, — вылетел я из Баку на Северный Кавказ. Самолет вел молодой летчик, бывший рабочий. Он оказался не только прекрасным пилотом, но и образованным человеком. Когда я беседовал с ним, душа радовалась, что такие вот умелые и культурные люди уже приняли и несут вперед победоносное знамя социалистической революции…
Корнелий восторженно смотрел на Никитина: он понял, что в лице Михаила Максимовича Никитина встретил выдающегося революционера. Михаил Максимович с особым вниманием относился к молодежи. Он дружил в Грузии с Вано Махатадзе, Нико Гоциридзе и Борисом Дзнеладзе. Его хорошо знали грузинские комсомольцы. Никитин заражал и покорял всех своим безграничным энтузиазмом, революционной решимостью и здоровым, неиссякаемым оптимизмом.
Вчера состоялся партийный съезд меньшевиков, на котором принята резолюция вести борьбу с большевиками всеми способами и средствами.
Спустившись с горы Мтацминда, Корнелий, Вано Махатадзе и Полихрон Харабадзе вышли на Ртищевскую улицу. Они подошли к зданию советской миссии и остановились перед подъездом, у которого стоял рослый, белокурый матрос-черноморец. Порывистый ветер норовил сорвать с головы матроса бескозырку, теребил ленты, парусом надувал широченные брюки-клеш, но, казалось, никакой ветер, никакие бури не в силах поколебать эту могучую фигуру с винтовкой, вскинутой крепкой рукой на ремень.
«Вот такие люди грудью отстояли советскую власть», — подумал Корнелий, любуясь фигурой матроса.
Из короткого раздумья Корнелия вывели назойливые взгляды нескольких субъектов в штатском, слонявшихся перед зданием советского представительства. Без всякого труда в них можно было угадать агентов Особого отряда, которые брали на заметку каждого, хоть раз посетившего советское посольство.
Вано распрощался с товарищами и вошел в здание посольства. В вестибюле перед дежурным, сидевшим за маленьким столиком, выстроились несколько человек, желавших получить пропуска. Махатадзе дождался своей очереди и предъявил документы. Дежурный в черной кожаной куртке пробежал глазами лежавший перед ним список и, протянув с улыбкой пропуск, крикнул часовому, стоявшему у лестницы:
— Пропустите!
Войдя в приемную, Махатадзе увидел Громова, советника Кирова. Они поздоровались, и, присев у окна, начали о чем-то жарко спорить. Но в это время в приемную вошел секретарь Кирова и, обратившись к Громову, сказал:
— Сергей Миронович просит вас!
Киров сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Прядь темных волос ниспадала ему на лоб. Как только дверь открылась, Киров сразу же поднялся, вскинул голову и, оглядев Громова, улыбнулся. Улыбался он как-то особенно, всем лицом, причем глаза его сужались и на щеках появлялись ямочки. Улыбка его была такой добродушной и заразительной, что Громов тоже невольно заулыбался.
— Вы когда приехали? — спросил Киров Громова, крепко пожимая ему руку.
— С поезда прямо к вам.
— Ну, садитесь, рассказывайте, как там, в Баку?
Громов сел и стал рассказывать о бакинской жизни, передал приветы от Серго Орджоникидзе, Анастаса Микояна и других бакинских товарищей.
Киров только что вернулся из Риги, где он был в руководстве делегации, заключавшей мирный договор с Польшей. Громов восхищался Кировым. Ему лестно было работать и дружить с ним.
