Не нужен от Камчатки - до Москвы, Неприменим и неуместен в хоре
За то, что не желаю быть как вы, Но не могу - как ветер или море...
1974
***
Солдатские домики в легком налете снежка.
Зима не спешит и уйдет, очевидно, не скоро.
И пусть порошит!.. Моя участь в итоге смешна
И я ограничен дощатой спиною забора.
Ну что же, я рад, что года улетают в трубу, Тому, что забор обступает доской повсеместной, Что он - не чета лицемерно-негласным табу, Что грубо сколочен из истинной плоти древесной.
Так проще, пожалуй; казарма не знает вранья, Но я интереса к ее простоте не питаю.
В зеленой толпе наблюдаю полет воронья, Как будто со дна утомленных пловцов наблюдаю...
1974
ПЕТР СОЛОВЕЕВИЧ СОРОКА
Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю
оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собой случились такие обстоятельства...
Н. В. Гоголь
В солдатском клубе шел английский фильм:
"Джен Эйр" -
Немного скучный
И немного
Сентиментальный фильм о богадельне
Для неимущих маленьких сирот
И о любви -
Возвышенной и трудной -
Любви аристократа с гувернанткой.
Сержант Шалаев,
Так же, как и все,
Курил в кулак,
Смотрел картину,
Думал
О том,
Что скоро ужин и отбой.
Но в память красномордого сержанта -
В берлогу, где всегда темно и пусто, Запали занимательные кадры:
Там,
На экране,
За непослушанье
На табурет поставили девчонку,
Которая мучительно,
Но гордо
Выстаивала это наказанье.
Сержант Шалаев гадко ухмыльнулся...
И вот уже
Не в Англии туманной,
Не в армии какой-то иностранной
На табурет щербатый, как наседка, Далекий от ланкастерских по форме, Поставлен провинившийся солдатик.
Он - Петр Соловеевич Сорока -
Фамилии пернатой обладатель,
С глазами голубыми идиота
На табурете замер
И стоит.
Сержант Шалаев курит и смеется.
Он чувствует,
Что шутка удается,
А за окном проносится метель.
Она летит во тьме,
Под фонарями
Ее поток напоминает рысь.
Она летит,
А там -
У горизонта -
Сжигают ядовитые отходы
За крайними постройками Тольятти, И полог неба смутен и зловещ.
А Петя Соловеевич Сорока
Стоит на табурете,
И в глазах,
Совсем стеклянных,
Отражен размах
Всей этой скверны
И почти животный,
Пронзительно-невыносимый страх...
1975
ШМЕЛЕВ
Дышала степь и горячо, и сухо.
Шмелев сказал:
"Я не вернусь в отряд.
Я больше не желаю,
Я - не сука,
Которую пинает каждый гнус..."
И на глазах у нас переоделся:
Ремень солдатский - на ремень гражданский, Вонючие большие сапоги - на башмаки, подаренные кем-то
И грубую стройбатовскую робу -
на синюю рубашку и штаны.
Переоделся,
Сплюнул на прощанье
И повернулся,
И побрел по полю,
Которому, казалось,
Нет конца.
Будь проклято безоблачное небо!
И рыжая резвящаяся лошадь,
И птица,
Пролетающая косо,
И паутинок медленный полет
Внушали мысли об освобожденьи,
О бегстве...
И Шмелев услышал этот
Идущий из глубин природы зов.
Он брел по полю.
- Надо задержать!..
- Иначе дело пахнет керосином!..
- Иначе дело пахнет трибуналом!..
- Шмелев, постой!..
- Шмелев, вернись назад!..
Но он уже бежал.
И мы по полю
Пошли с какой-то странной прямотою
И внутренней опаскою слепцов.
Мы шли ловить
Прыщавого подростка
В рубашке синей
И в чужих штанах.
Мы шли ловить
Большого человека,
Который наши тайные мученья
И нашу человеческую трусость
Перечеркнул попыткою побега.
И мы ловили родственную душу,
Не понимая этого еще,
И не Шмелева,
А себя ловили -
Рабы всепобеждающей казармы,
А он бежал
И плакал,
И бежал...
Мы беглеца поймать бы не сумели, Но та лошадка,
Что его дразнила
Свободою своей издалека,
Любезно предоставила и спину,
И ноги,
И ефрейтор мускулистый
Погоню продолжал на четырех!
Какая лошадь
И какое счастье,
И похвала от командира части!..
И был беглец настигнут
И доставлен
В комендатуру,
Где перекусил
Себе зубами
Вены за запястье...
ВСТРЕЧА
"А что мы в сущности знаем -
Любители сделать дыру
В картоне,
В своем виске
Или в глазу соседа,
Или пальцем - в песке?..
А что мы в сущности значим -
Любители бормотухи
И крепкого табака,
Валяющие дурака
Пока не наступит отбой?.."
Такие смурные мысли
Во мне возникали,
Когда
В горящей июльской степи,
На камень горячий усевшись,
Ребристый кусок арматуры
Я в норы бесцельно совал.
И думал:
"Далеко же суслик
Забрался..."
Такое занятье:
В норе ковырять
Или в зубе
Спасает стройбат от безумья.
Но только мне холодно стало!..
Ожог ледяного металла
Волною прошел по загривку.
Я вздрогнул...-
За мокрой спиною
На выжженой тверди,
Как фаллос,
У камня змея поднималась
И тонкое жало
Дрожало.
Ну что же, гадюка,
Сапог мой
Твою размозжит головенку,
Подкова моя холоднее...
Смелее, гадюка!
Но, Боже,
На этой узорчатой коже
Такие сверкали глаза!..
Что я,
Отступая с пригорка,
Дрожал от удара тоски,
От желчи,
От мудрости горькой...
О змейка
С глазами поэта,
Убитого близ Пятигорска,
Откуда они у тебя?!.
Откуда?..
О страшное чудо...
Я брел наугад,
Но, казалось,
Что мне не уйти от пригорка.
Я брел,
И вокруг загибалась
Земли воспаленная корка...
1976
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Я вернусь в ноябре, когда будет ледок на воде, Постою у ворот у Никитских, сутулясь в тумане, Подожду у "Повторного" фильма повторного, где
Моя юность, возможно, пройдет на холодном экране.
Я вернусь в ноябре, подавившись тоской, как куском, Но сеанса не будет и юности я не угоден.
