– Я убежден, его величество выслушает вас с пониманием, – сказал Ян Казимир.
Ночь была на исходе, когда двое королевских слуг проводили Хмельницкого в летний садовый павильон, почему-то предупредив:
– Король готовится к охоте.
– Я собираюсь нынче позабавить себя охотой, – сказал король казаку, положив одну руку на эфес сабли, а другой показывая на ружья, стоящие у стены.
Это была неправда. Владислав не собирался на охоту, он не мог заснуть. Силы покидали его, как покинул его спасительный сон.
– Не правда ли, этот мой парк очень хорош для охоты? – Король стоял к Хмельницкому вполоборота, и на пожелтевшем лице его улыбка выглядела нездешней птицей, измученной дальним полетом. – Мой отец любил итальянские сады. Он сам разводил их возле Кракова и здесь, под Варшавой, в Непоренте. Ты не видел эти сады?
– Нет, – сказал Хмельницкий.
– Очень жаль. – Король подошел к окну, поднял штору. – Светает. У тебя есть дети?.. Ах да! Конечно, есть. Твоего сына чуть было не засекли. Я помню. Я все помню. Ты счастливый человек, у тебя есть сын. А у меня теперь нет сына… О, если бы не это несчастье! Ради того, чтобы моего сына после меня избрали на престол, я пошел на поводу у сейма. Сейм потребовал распустить войско, и я был послушен, хотя мог купить всего один голос и наложить «вето» на решение сейма. Ходи прямыми дорогами, пан Хмельницкий, тогда хоть казнить себя будет не за что. Подойди сюда.
Хмельницкий подошел к окну.
– Видишь? – шепотом спросил король.
В сумеречном пятнистом свете непроснувшегося утра между старыми дубами, похожими на атлантов, бесшумно двигалось стадо оленей.
– Олени, ваше величество! – сказал Хмельницкий.
– Их более полутора тысяч в моем парке.
Король был рядом, до него можно было дотронуться. В золотистых волосах его светились голубые пряди седины. На щеках сквозь желтизну пробивался румянец, но лицо это было отцветшее.
– Мне известно твое чистое сердце, – сказал Владислав, прослеживая взглядом уходящих оленей. – Я помню твою службу.
Отвернулся от окна, зашагал по просторному павильону туда-обратно.
– Уверен, твое дело правое, но твой иск не подтвержден формальным документом.
– У меня был документ, ваше величество! Его у меня выманили и сожгли.
– Выманили и сожгли? – Король остановился, обдумывая то, что услышал. – Но ведь документа нет, и потому ты ничего не выиграешь судебным порядком. Я вижу: пан Чаплинский не прав, у него в свою очередь тоже нет надлежащих доказательств. И потом, он сделал тебе насилие… – Король пристально, не мигая посмотрел в лицо Хмельницкому. Сказал глухо, убежденно: – Силе следует противопоставить силу. Если Чаплинский нашел себе приятелей, и ты можешь найти. – Вдруг вскричал: – Знаю! Знаю я и об утеснениях казаков, но помочь вам не в силах! – И совершенно рассердился, глаза сверкнули молодым синим огнем: – Пора бы, кажется, всем вам вспомнить, что вы – воины, что у вас есть сабли. Кто вам запрещает постоять за себя? – Король положил руку на эфес и, глядя Хмельницкому в глаза, сказал, налегая на каждое слово: – Я со своей стороны всегда буду вашим благодетелем.
«Ничего-то он не может», – подумал Богдан.
Маркиз де Брежи, посланник Франции при дворе Владислава IV, нанес канцлеру Оссолинскому неофициальный визит.
– Я хочу показать вам копию одного письма. – Де Брежи суетливо достал с груди надушенный платок и осторожно развернул его. – С моей стороны это большой риск, но…
Смущение на лице маркиза было вполне правдоподобное.
Оссолинский взял лист, поднял брови.
– Здесь только часть письма! – поспешил объяснить де Брежи.
Оссолинский прочитал: «Сейм распущен… Проекты короля относительно войны весьма встревожили республику. Если бы он не отказался от своих намерений, никогда бы мои дела не кончились. Я переговорила с представителями сейма утром, и в два часа все голоса единодушно были на моей стороне. Мне назначили ренту в четыреста тысяч ливров. Не считая доходов по мере надобности. Трудно себе представить, какая прекрасная вещь партии в этом государстве».
– Кому адресовано это письмо?
– Кардиналу Мазарини!
Оссолинский посмотрел в глаза маркизу: что будет просить за шпионаж против королевы?
Де Брежи выдержал взгляд канцлера.
– В моем положении откровенность – единственный достойный выход. Нам с вами доподлинно известно: Мария де Невер получила корону из рук Мазарини, но вы представить себе не можете, что она сказала мне, узнав о моем донесении монсеньору. Я осмелился назвать независимость королевы не столько легкомысленной, сколько преступной. Она вызвала меня к себе и заявила: «Если вы в качестве посланника расценили мою деятельность на благо Речи Посполитой, я вам отвечу как королева: «Я никогда не воображала быть в зависимости от какой бы то ни было короны».
– Слова, достойные королевы!
Щеки до Брежи налились краской.
– Черт меня побери! Королева думала не о Польше, а о своем приданом.
На этот раз мир уберегла женская расчетливость. Король Владислав на паях с кардиналом Мазарини затевал священную войну с Турцией. В союз приглашали Россию, Молдавию, Валахию…
