– Мне? Да, это я тут про себя. Задумался, дочка. Прямо усыпила ты меня. Так вот подумал, первый бой у меня был в Ольховке, там и мы немцев видели и они нас, а пули как осы роем летали, а вот ни одна и не задела, а тут шальная какая-то и прямо под мышку. Чудно!
– Ольховка? Это деревня такая была, да?
– Почему была? Она есть.
– Да на днях к нам двоих привезли, один-то сильно раненый, а второй поменьше. Я их перевязывала, а они как раз про эту деревню говорили. Немцы, говорят, там всех жителей поубивали. И детей, и всех.
От этих её слов мурашки холодком побежали по его спине, а волосы на голове стали шевелиться, во рту внезапно пересохло:
– Где они, – прохрипел он, сам не узнав свой голос.
– Кто? Чё с вами, дядичко?
Первые мысли, которые пронеслись у Леонтия: «Как так, немцы всех в деревни убили? И стариков и детей, что ли? Суки? Сволочи? Как так? Что они совсем – нелюди?» Потом, глядя на испуганное лицо девчонки-санитарки, которая смотрела на него округлёнными глазами, он взял себя в руки, но в голове всё равно стучал молоточек. «А если эти двое, как раз, Яков и Алексей? Вдруг и живы?!»
– Солдаты эти – где? – Леонтий, увидев испуганное лицо Тани, уже спокойнее добавил, – дочка, где эти солдаты? Проводи меня к ним… Пожалуйста, Танечка-Танюша!
– Так, я провожу. Только спят они, наверное, уже.
– Проводи! – уже более спокойным голосом произнёс Леонтий. – Понимаешь, мы под Ольховкой двоих своих однополчан-земляков потеряли. А вдруг они это? Я только гляну на них. А перевязываешь ты умело, у меня прямо всё уже и зажило! Будет из тебя хороший врач.
– Скажете тоже. А рана-то ваша уже и вправду почти полностью зажила. И я перевязку закончила. Дня через два можете и бинты снять. Можно к нам прийти, нам бинты нужны, мы их прокипятим, и другим они ещё пригодятся. Пойдёмте уж, поглядите, может и вправду ваши друзья-товарищи. Тут недалеко, вон в том околочке их палатка.
Зайдя в санитарную палатку, Таня подвела Леонтия к лежакам, где лежали двое раненых. При скудном свете нескольких коптилок было трудно разглядеть их лица. Леонтий наклонился, чтобы лучше рассмотреть одного из них.
– Чего уставился? Доктор, что ли? – неожиданно спросил раненый.
– Да, нет. Вот, думал, что вы мои земляки-однополчане. Потерял я их недалече от Ольховки. В конце января мы там наступали и немцев оттуда выбили. А их вот потерял. Думал, а вдруг вы – это они! И санитарочка сказала, что вы оттуда, что были там.
– Тебя как зовут-то? По говору слышу – нашенский, с Сибири.
– Леонтий я. С под Барнаула.
– А я – Никола, с Бийска. Там интенданты были, это, наверное, получается после вас. Потом деревню фрицы заняли. Мы их неделю атаковали, потом выкурили. А когда зашли… Я всякое видел, но такого – ни разу! Сволочи, они всех деревенских, всех до одного убили. Представь: дети там штыками порублены, а старухи и старики с разбитыми головами. Я, этих фрицев теперь голыми руками душить буду, ни одного не пожалею, суку!
Леонтий слушал, а в его сознании всплыли воспоминания того дня после освобождения ими Ольховки. Тогда они с бойцами шли огородами, осматривали сараи, погреба и дома. В нескольких погребах были жители деревни, выгнанные из домов немцами. От вида сельчан, находящихся в одном из погребов: старика со старухой, женщины лет сорока и трех ребятишек, закутанных в разные платки и лохмотья. При свете зажженной лучины они смотрели на солдат обреченным взглядом, Леонтию тогда стало не по себе, и колкие мурашки пробежали по спине. От этого воспоминания он и сейчас почувствовал холод. А тогда, он представил на месте этих ребят своих детей. Вспомнился ему и разговор со старушкой:
«– Как вы тут, никто не ранен?
– Да нет, милок, раненных нема. Холодновато только, да боязно! Что ж вы их так далёко запустили-то?
– Ничего, мать, прогоним! Дайте только время, обозлиться».
Леонтий, молча, встал и вышел из палатки. Всё у него внутри бушевало: «Да что же это такое? Как? Как такое можно?» Кулаки сжались, впиваясь ногтями пальцев в ладоши, мороза и ветра он не чувствовал, чувствовал боль в груди от неисполнения данного слова тем людям в деревне, той бабке и женщине с тремя детьми, которых уже нет! Страшно! Страшно и больно!
Как в тумане он дошёл до своей «берлоги» и спустился внутрь.
– Ну, ты, Леонтий как в молодости, ушёл на пять минут, а два часа нагулял! Или огулял кого?
– Ты, Гриша, можешь помолчать? Что ли совсем не спишь?
– Сейчас только храпел, аж ледок с потолка сыпался. – Иван тоже не спал.
– Чего-то ты хмурной какой-то, Леонтий?
– Хмурной? Я не просто хмурной, я вообще злой как собака!
– Ну, понял, понял! Молчу.
Леонтий сел на свой лежак, молча, достал кисет, и ещё слегка дрожащими пальцами стал скручивать большую «козью ножку».
Григорий и вправду замолчал, притих и Иван. Они оба знали, что Леонтий так просто не будет зол на что-то. Значит – что-то произошло. А расспрашивать его сразу было бесполезно. В их «берложке» наступила тишина.
