– У меня полные карманы таких записок, – спокойно ответила дочь.
– А почему же ты не пришла к школе в восемнадцать ноль-ноль? – спросила я, уже выдавая все свои карты.
– Что я, дура что ли?
Пожалуй, не дура. Но кто же из мальчишек писал ей «Дорогая моя, любимая Олечка»?
– Что ты, мамочка, наши мальчишки разве могут так написать? От них только и дождёшься «Я вот сейчас тебе ка-а-а-к врежу!».
Мне стало совсем страшно. Если это не мальчишки, то кто же?
– Даша Королёва. Она меня с первого класса ненавидит. С тех пор, как Блин сказал, что я на русалку похожа. В этом году он, правда, сказал, что больше на селёдку, но она всё равно ненавидит. И на каждом уроке пишет мне эти записки и подбрасывает. Думает, я не знаю. Это чтобы я волновалась и оглядывалась: кто же это в меня так влюбился?
Муж, узнав всё, хохотал долго. А потом вдруг сказал:
– Слушай, давай мы ей к дню рождения подарим хороший кожаный портфель, а? (Наверное, сам о таком мечтает. Он всегда старается дарить другим то, о чём мечтает сам.) Лёлька в последнее время ходила в школу с яркой тряпочной сумкой-диснейкой, портфель у неё давно разорвался.
– А ты знаешь, зачем ей портфель?
– Книжки носить.
– Нет. Лупить мальчишек по головам. Так вот, кожаный портфель, как я недавно у неё выяснила, оружие слишком гуманное. А в сумку в эту положишь, допустим, пенал. Деревянный… Понимаешь?
Он понял сразу.
День рождения у них с Лёлькой в один день, и я предложила портфель кожаный купить ему. Но оказалось, что ему нужен не портфель.
– А мне, может быть, ты сошьёшь этого… как его… Вельвета? – тихо попросил муж. – А? Из лоскутков…
Тёмный петербургский двор, мощённый булыжником. Со всех сторон стены с окнами.
– Мальчик, как тебя зовут?
– Вовочка…
– А меня Аннушка. Давай дружить?
– Давай!
Куда мы удрали тогда с этим Вовочкой – страшно подумать! На остановку…
Не оглядываясь, вышли мы из тёмного двора и потопали через улицу, крепко держась за руки. А вокруг светило солнце, катились машины и разливалось сплошное счастье.
В руках у Вовочки был мячик. Загадочный. Невиданный. Шлёп – красный! Шлёп – синий!
Мячик-то был просто двухцветный. Но тогда осознать это мне было не под силу.
А теперь мир упростился, и я знаю, что бывают двухцветные мячики. Но зато сегодня никак мне не представить – как это я на улице подойду к человеку, который мне понравился, и скажу:
– Здравствуй! Как тебя зовут? Давай дружить!
Мир усложнился.
Вот как всё это выглядит теперь.
Московский вокзал. Метро. Уже очень поздно. Я еду из дома ночевать к подруге после длинного и никому не нужного скандала, и на душе у меня пусто и отвратительно.
Мне осталось только вздохнуть, шагнуть на эскалатор и – вниз, под землю, с человеческим водопадом.
Но вдруг я спотыкаюсь, если можно так сказать, о взгляд. Человек на меня смотрит. Я не понимаю, о чём он думает. Только вижу, как он весь восхищённо протягивается мне навстречу. Высокий, тонкий. На лбу шрам.
Мне осталось ещё два шага. Шаг.
– Постойте… Вы очень торопитесь?
Надо сказать: «Да, тороплюсь». Высоко поднять голову, ступить на эскалатор и съехать торжественно вниз, но я вдруг честно говорю:
– Нет. А что? – И останавливаюсь.
Так не полагается, и поэтому он не знает, как быть.
Я тоже не знаю. Мы стоим и смотрим друг на друга молча. Как айсберги. А толпа нас обтекает. С каждой секундой он нравится мне всё больше и больше.
– Что вы на меня так смотрите? – теряется он.
– Ладно, не буду, – говорю я, но не отворачиваюсь.
Наконец, он придумал, что сказать:
– Вы не могли бы мне помочь?
Господи, меня хлебом не корми – дай кому-нибудь помочь!
– Понимаете… Я ничего не буду вам объяснять. Надо позвонить одному человеку, а потом… поехать в одно место. Это можно?
(Всё я понимаю. Ты это придумал потому, что не знаешь, как меня задержать. Ведь не можешь ты мне сказать: «Я совсем один, мне так тошно… Пойдём со мной!» А я не могу доверчивым движением взять тебя за руку и пойти. Так не полагается. И поэтому ты бездарно врёшь про «одного человека в одном месте».)
– Ну, если это так необходимо… – говорю я очень серьёзно, неожиданно для себя.
– Тогда подержите, пожалуйста, мой портфель. Он лёгкий.
– Зачем?
– А чтобы вы не ушли, пока я буду звонить.
Что его, пятнадцать раз обманывали, что ли?
В такси можно опомниться и слегка собраться с мыслями. Нет, всё-таки какой бред: ночью, неизвестно с кем, неизвестно куда я еду и, честно говоря, не знаю зачем.
– А вы, собственно, кто? – спрашивает меня мой спутник.
– Я – наш человек, – говорю я таинственно и серьёзно. Хочется просто назвать своё имя, но я всё-таки повторяю: – Наш человек.
– А… Понятно. (Ни черта тебе не понятно.) А под каким флагом вы выступаете?
(Под каким, действительно, флагом я выступаю? Ну почему ты задаёшь мне такие идиотские вопросы?)
– Да под тем же самым, – лихо отвечаю я.
– Да?
– Да.
Представляю, как забавно шофёру слушать наш разговор, но он профессионально молчит.
Нет, мир всё-таки здорово усложнился.
Садовая. Старые дома. Подворотня в духе Достоевского. Под аркой в стене – ниша. В нише – дверь.
Вообще-то ещё можно сбежать…